b000002122

Всемогущим чародеем этих снов был Гоголь. «Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голо­ сом Вий. И все сонмище чудовищ кинулось поднимать ему веки». Явь и небыль перемешались в податливом Митином вообра­ жении — блеск луны над заснеженными крышами с «Ночью перед Рождеством», прозрачные весенние сумерки с «Майской ночью», летний базар с «Сорочинской ярмаркой», папоротнико­ вые заросли в лесу с «Иваном Купалой». И через много книг прошло впоследствии его детство, знал он, конечно, и Робинзона, и Гулливера, и Гаргантюа, и Мюнгхаузена, и каждый очаровывал его своей особой доблестью и славой, но никто из них не жил с ним в какой-то почти осязаемой близости, как гоголевские казаки, дивчины и парубки. Когда же спустя не­ сколько лет счастливое провидение занесло в его городок опер­ ную труппу и он увидел на утренних спектаклях «Майской ночи» и «Черевичек» знакомые образы, воплощённые в живых людей, в музыку, в детство, то окончательно уверовал в их реальное суще­ ствование. С этой, быть может, не такой уж наивной верой не расстался он и поныне. 7 П ОСЛЕДНЕЕ Митино лето перед школой прошло среди плотни­ ков, конопатчиков, кровельщиков, маляров, отстраивавших во дворе маленький, в две комнаты, флигель. К тому времени ба­ бушка продала двухэтажный дом, который ей не под силу стало обихаживать, и семья доживала в нём последние дни, дожидаясь завершения постройки флигеля. Плотники были все из деревни. Они и ночевали прямо тут же, во дворе, кто на куче пакли, кто на стружках, и только их старшой — низенький, юркий мужичок Михайла — заявил, что будет спать в доме, на русской печи. — Я, милок, по теплу на всю жизнь ещё с войны соскучился. Ежели разобраться, у меня в глубину и на полпальца-то не отта­ яло. А уж ноги, ноги! Постучать друг о дружку — зазвенят, как плашки. Он залезал на печь и, угнездившись там на полушубках, на всяком рунье, долго бормотал, слушали его или нет, о невзгодах гражданской войны, с избытком выпавших на его долю. Митя не отходил от плотников целыми днями, привлечённый проснувшейся в нём страстью ко всякому инструменту, ко всем этим топорам, пилам, фуганкам, рубанкам, шерхебелям. Топор ему ещё не доверяли, фуганок оказался слишком тяжёл для него, в работе рубанком недоставало сноровки, зато забористым шерхебелем, ко