b000002122

— Это верно, я гордый. И оба умолкают. Снова лишь скрип телеги да непрерывное, наполняющее весь ночной воздух свиристение кузнечиков. Деревеньку — в один ряд домов, с часовней и кирпичными кладовыми — с трёх сторон окружали ржи и выпасы, а с четвёр­ той — подпирал редкий, но могучий, сухой и солнечный бор. Тихой музыкой слышался в ветреную погоду его шум; что-то непривычно возвышающее цыплячью Митину душонку было в прямизне высоченных сосен, в вековой невозмутимости тиши­ ны и покоя бора. Он никогда не кричал, не бегал там, стараясь держаться поближе к маме, и она спрашивала: — Боишься? — Н-нет,— смущенно отвечал он, не понимая, что такое тво­ рится с ним. Он любил бывать в бору только с мамой, чувствуя какое-то счастливое единение с ней, точно весь вливался в её душистую тёплую грудь. Никогда не забудет он, как схватила она его, когда он упал с воза сена, и отчаянно плакала, ощупывая его голову, руки, ноги, и он тоже плакал — не от боли и страха, а от жалости к ней, такой неутешно несчастной в эту минуту. Но если в бору Митя бывал только с мамой, то сама деревня и вся её округа были открыты ему деревенскими мальчишками. Из них он помнил приземистого, кривоногого Толянку, ловкого во всех играх и удачливого во всех мальчишеских промыслах. Помнил босоногую, рваную, немытую ораву ребят вдовы Ната­ льи, но все они слились у него в одно курносое сопливое лицо, и только Игнаша — тоненький большеголовый мальчик, спокой­ ный, добрый и справедливый,— выделялся как-то особо. Вот, пожалуй, и всё. Вставал Митя вместе с пастухом. Этот маленький корявый мужичок в лаптях и в каких-то словно нарочно рваных и трёпа­ ных лохмотьях удивительно хорошо играл на рожке. И навсегда в Митином представлении туманный деревенский рассвет со­ единился с этой чистой песней рожка, со сказкой о тростнико­ вой дудочке, заговорившей человеческим голосом, хотя пасту­ ший рожок тех мест — вовсе не тростниковая дудочка. То были места известных владимирских рожечников, и, Боже мой, как же играл этот деревенский пастух, как он играл, если в неокрепшую детскую Митину память навсегда вошли не только сам пастух и бредущее в тумане стадо, но и сама от нотки до нотки мелодия рож­ ка, необыкновенно напевная, отзывающаяся в душе чистым груст­ ным чувством! Росистое, ясное, расцветало утро. В бору куковала кукушка. Мальчики загадывали, сколько лет им жить, и радовались, когда