b000002122

деть заросшее щетиной лицо с крупным носом, глубоко ушедшие под лоб глаза и дальше, до самой земли, только широченный тулуп с длинными болтающимися рукавами. —У-у-у!— радушно гудит фигура, приглядываясь к дяде.— Не отбило тебе, Егорыч, охотку впустую-то шляться? Я бросил. И фу­ зею свою зятю продал... Нет той охоты, милок, а этой и не надо, на­ прасное дело. Митя преисполнен важности оттого, что дядю знают все охот­ ники, знает этот лодочный сторож, и ему хочется как-то особенно подчеркнуть свою близость к дяде и ко всему дядиному. —Лай! —негромко, но строго зовёт он и берёт за ошейник Лая, который весь мелко дрожит от возбуждения. Дядя и сторож исчезают в тумане; отчётливо слышны на воде их голоса, гремит лодочная цепь, стучат уключины. Наконец всё готово. Митя садится на корму, привычно пры­ гает в лодку Лай, и дядя начинает легко, без толчков, отгребать от берега. — Напрасное дело,— ещё раз со вздохом напутствует их сторож. На воде тихо. Но если прислушаться повнимательнее, ти ­ шина полна мелких шорохов, бормотания, булькания, всплес­ ков — невнятных звуков реки, звуков её жизни и её движения. Куда и долго ли плыть в этом розовом от восходящего солнца тумане? Но дядя уверенно направляет лодку по реке, по стари­ цам и протокам, пока из тумана вдруг не выступают очертания изб, плетней и сараев. Это деревня, где живёт тот самый Васи­ лий Васильевич, который похож на Николу-угодника. Должно быть, какое счастье — жить здесь, в этой заречной деревне! Пока дядя привязывает лодку к врытому в берег бревну, Митя вслушивается в далёкое мычание коров, в щёлканье пастушье­ го кнута и воображает себя взрослым, живущим в такой же точно деревне. Лодка, ружьё, собака — больше ничего не нужно ему в жизни; он встаёт каждый день на рассвете, кладёт в сумку хлеб, лук, соль и, свистнув собаку, уходит в болота и поймы бить дичь... А туман между тем поднимается выше. Сквозь него неясно видно большое жёлтое солнце; блестят мокрые крыши в дерев­ не, и весь изволок, сбегающий к ней от горизонта, словно золо­ том, залит поспевшей рожью. — Слышишь? Это коростель,— говорит дядя. — Коростель? — трепетно повторяет Митя, прислушиваясь к сухому скрипу в прибрежных кустах. И, как на своих богов, с благоговейным восторгом смотрит на дядю, на Лая, на ружьё...