b000002122

заводской клуб на танцы, а в новогодний вечер танцевала с деся­ тиклассником и вот уже больше года никак не может забыть об этом случае. Ёлка всё ещё плакала, сидя на сугробе, но уже не глухое мо­ гильное отчаяние вызывало у неё эти слёзы, а грустная нежность к маме, которую она теперь считала забытой всеми, кроме неё.' Это чувство даже радовало Ёлку, как что-то хорошее в ней, и она старалась продлить его, перенося на всё, что видела перед собой. И никогда ещё, казалось ей, не думала она с такой любовью и нежностью о сереньких поползнях, о ребятишках, о женщине с ведром, о голубях, обо всём этом мире, наивно обрадованном нынче такому малому пустяку — первому теплу весеннего солн- ца-бокогрея... 4 В е р н у в ш и с ь д о м о й , Ёлка едва протиснулась сквозь толпу лю­ бопытных, забивших крыльцо, сени и кухню. — Подойди поздравь отца,— сказала Анна, сильно толкнув её в плечо. В зальце, как называли эту просторную комнату, было люд­ но, тесно, шумно и так накурено, что дым голубовато-серыми языками утекал под потолок в смежные комнаты. С холода у Ёлки слезились глаза, она ничего не видела, кроме блеска посу­ ды на столе, и, шагнув наугад, на голос отца, сказала, целуя его в мокрые усы: — Поздравляю, папочка... — Прошу любить и жаловать! Дочка моя! Наследница! — орал Роман. От вонючего самогона все тупо охмелели, бестолково кричали в уши друг другу каждый о своем, и было не весело, как могло пока­ заться, а просто шумно. Плясали без улыбки, с бледными потными лицами, и когда на эту визжавшую, трясущуюся в тесноте толпу упал через окно красноватый отблеск заката, пляска стала похожа на безобразную оргию дикарей, бесновавшихся вокруг костра. Дви­ жок с литейного завода ещё не дал ток; комната погрузилась в дым­ ные фиолетовые сумерки, и среди них из кухни вдруг донёсся взрыв хохота, потом наступила выжидательная тишина и послышалась песня. Пели её двое мужчин, внося в комнату на плечах женщину, сидевшую верхом на гладильной доске. И что это была за песня! Сложенная на мотив «Дубинушки», она состояла из гнуснейшей похабщины, но не так сама похабщина была страшна и отврати­ тельна, как женщина, восседавшая на гладильной доске. Толстая, коротконогая, она была слеплена из каких-то пузырей, обтянутых