b000002122

дет наматывать шарф, но золотисто-голубое сияние мартовского дня уже померкло для него, и ему хотелось плакать. — Пойдём,— сказал писатель. В сенях им под ноги радостно кинулась рыжая собака. — Пойдём,—сказал и ей писатель. И все трое спустились по мокрым обтаявшим ступеням крыль­ ца. От собаки в тёплом влажном воздухе сразу густо запахло псиной; сырно и кисло запахло от нового полушубка писателя. Мальчик показал рукой вдоль широкой, как площадь, улицы: — Он там. Они пошли по тропе между высокими сугробами, и синие изломанные тени двигались вместе с ними. Тропа была такая узкая, что идти приходилось друг за другом. Мальчик волей-не- волей видел кончик шарфа на затылке писателя и чувствовал в горле тугую слёзную судорогу. Он завидовал собаке, которая беспечно и резво бежала впереди всех, на бегу хватая зубами мокрый снег. Она не понимала, что хозяин её стар, что когда он кончит свою работу и уедет в город, то вряд ли уже вернётся сюда, в деревню среди ржаных полей и берёзовых перелесков, к маленькому мальчику, который так любит его. Грача не оказалось на прежнем месте. От этого мальчику сделалось так обидно, что он наконец не сдержался и заплакал. — О чём ты? — спросил писатель. Но мальчик был не в силах выразить словами то, что неясно и тяжко гнело его. Он сказал только: —Ты уже кончил свою работу? Писатель умел угадывать в словах большее, чем они значили сами по себе. — Да,— сказал он,— я скоро уеду, но ты не горюй, мы опять увидимся с тобой. — Нет,— потупившись, сказал мальчик.—Ты очень старый. — А-а, вон оно что! Вытри слёзы. Они пошли дальше, туда, где в проёме улицы сияли чистые снега полей и на них ощутимо лежала толща голубого мартовского воздуха. За деревней, прислонившись к пряслам, писатель долго молчал. С тихим звоном рушились под напором солнца сугробы в полях, и дрожащий фиолетовый прозрачный пар поднимался над берёзовыми перелесками, пробудившимися к сокодвижению. Было тепло здесь, на угреве, присмиревшая собака села у ног хо­ зяина; по каштановой шерсти её лились золотые солнечные бли­ ки. Мальчик тоже затих; лишь изредка прерывистый вздох — пос­ ледыш плача — сотрясал под шубёнкой его тело. 1 — Я скажу тебе,—заговорил писатель,—скажу тебе то, что ты, оыть может, не осилишь сейчас ни душой, ни разумом, но со временем обязательно поймёшь, если не будешь жить по гнусному