b000002122

копал в болотах канавы, валил лес, был истопником в бане и, в общем-то, из человека здорового, сильного, увлечённого превращ ался в полубольного замухрышку , в замкнутого и подозрительного неврастеника, в сомневающегося и расте ­ рянного изгоя. И уже не знаю, что было мучительнее: невзго ­ ды плоти, постоянное унижение твоего человеческого досто­ инства или всякие сомнения. Стоило только телу насытиться и согреться, так мысль сразу же раскрепощалась от суетной заботы о жратве и уходила к вопросам, куда более сложным. Я спрашивал себя: «А, может быть, я на самом деле виноват и только по своей политической ограниченности не сознаю этой вины? М ожет быть, я действительно посягнул на святыню народа?» Дело-то, конечно, как я теперь понимаю, было плё­ вое, но по тем временам могло сойти за преступление. Стави­ ли мы тогда в одном городе монумент. Ну, как обычно — сапоги, долгополая шинель, рука за отворотом. И вот инже- нер-прораб похлопал эдак ладонью по пьедесталу и сказал: «Сим­ вол эпохи. Под миллион штучка-то стоит».А мне тогда вдруг вспом­ нилось, как мы недавно ездили компанией за грибами и останови­ лись погреться в какой-то мимоезжей деревушке. Вошли в и збу— стол с прогнившей крышкой, ком грязного тряпья на лавке, шесть чумазых погодков и хозяйка-вдова со вздутым животом под лом­ ким от грязи фартуком. Но улыбается приветливо и даже жизнера­ достно. «Верка—кричит,— сносись-ка к соседям, принеси стака­ ны». Верка — нечёсаный оборвыш — шмыгнула носом и убежала. А на столе голой задницей сидит другое чудо и смотрит на нашу снедь со страхом и изумлением. Я дал ему булку, кусок колбасы — он так и впился в них. Вот этот случай я и рассказал тогда у мону­ мента да ещё и обобщил. «Если бы,— сказал,— на миллион-то по­ править тот колхозишко, построить той вдове и её ребятам новую избу — живите, дескать, трескайте колбасу с булками,— то это и было бы самым точным символом нашей эпохи, а не мраморно­ бронзовая глыба». Слышал мои вольнодумные слова не один про­ раб, так что не буду грешить на него — не знаю, по чьей милости загремел я на осушку болот, лесоповал, к банному котлу и наконец в этот городишко. Мы остановились у железной церковной двери, Георгий Семёнович достал ключ и, клацая им в замочной скважине, сказал: — Теперь, помните, как у Бунина? «Дней моих на земле осталось уже мало». Уехать отсюда некуда, да й не к кому. При­ вык околачиваться по вечерам в гостинице, болтать с приезжи­ ми, играть в шахматы. Иногда удаётся заманить кого-нибудь в свою обитель, как вот вас... Ключ повернулся, дверь завизжала, заскрипела, загрохала.