b000002122

— Не знаю даже как вам сказать,— замялся он.— Есть у Че­ хова замечательные слова: «Все мы народ, и то лучшее, что мы делаем, есть дело народное». Этим он, конечно, не хотел сопри­ числить человека к народу за одно лишь появление на свет. Мне кажется, он напоминал: никогда не забывай, что ты — народ, живи в нём органично, как атом кислорода в атмосфере земли, а не посторонняя пылинка, случайно взметённая ветром, и, ради Бога, не будь мещанином, не марай чистый лик народа собой, как болячкой, постыдись! Недаром же только лучшее почитал он делом народным... Вот я и пишу сейчас о том, как человек прихо­ дит к сознанию своей множественности, своей общности с на ­ родом, приходит через лучшие дела своей жизни. —Милый,— сказал я ему,— зачем вы женитесь на моей доче­ ри? Зачем? Я русский. Мой папа, немецкий колбасник Фердинанд Тролль, обрусел в русских пивных, женился на русской бабе из Рязани, и во мне уже не осталось ничего немецкого, кроме фами­ лии. А эти две — они и не русские, и не немецкие, и не французс­ кие, и не индийские. Они выросли не на земле, а на асфальте. Спро- сите их — что для них родина. Они не сумеют вам ответить.Иногда за словом стоит только образ: например, «кирпич» — и представ­ ляешь себе оранжевый кусок г л и н ы . е с т ь слова, за которыми таится чувство: «мать», «жена», «ребёнок». Лицо их видишь после того, как чувство, тронуло вас. Таково же слово «родина». Если за ним не следует движение души, то есть чувство, то и родины нет, а только местность. Вот и у них только местность. И ваша литерату­ ра, и моя наука имеют для них значение лишь постольку, поскольку могут обеспечить их жизненный комфорт. Ведь эти две бабы твёр­ до убеждены, что всю жизнь я вдыхал в лабораториях яды только для того, чтобы они шикарно одевались, катались на машинах и уезжали отдыхать от Рижского взморья в Крым. Они убеждены, что и вы будете изнурять бессонными ночами ваш мозг исключи­ тельно для того же самого. Володенька, милый, не женитесь на ней! —Что же поделаешь, если я люблю её,— беспомощно пробор­ мотал Владимир Андреевич. Мы долго говорили ещё и про народ, и про родину, и я всё колесил вокруг да около, не решаясь сказать Владимиру Андре­ евичу, что моя дочь вовсе и не любит его, как ему, может быть, кажется, что любит она того, в красных носках, что до сих пор звонит ему по телефону, встречается с ним в Москве и потом шепчется об этом со своей матерью. Наверно, надо было так и сказать Владимиру Андреевичу, но сознание того, что переда­ вать случайно подслушанный разговор подло, удерживало меня, и я не сказал. И вот теперь, сидя в шезлонге, я смотрю, как Инга и Влади­ мир Андреевич играют в теннис. Оба молодые, стройные, ловкие,