b000002122

серебряных в сумерках берёз, пойдёт, повторяя настойчиво и чуть капризно: «Скиф! Скиф! Где ты?» И он, я знаю, ждал этого момента, потому что, когда она в лёгком халатике сбегала с крыльца и бес­ шумно скользила по лесу, то была как прекрасный молодой зверь, проворный и гибкий, каждым движением которого можно без уста­ ли любоваться. Возможно, тогда в нём и просыпалось что-то скифс­ кое, но ей-то, видите ли, кажется, что он похож на скифа потому, что любит лес, поле и горячий ржаной хлеб с постным маслом. Мне захотелось заговорить с Владимиром Андреевичем. Ему, видно, надоело смотреть на окна, и он ходил от берёзы к берё­ зе, прикладывая к их стволам ладонь. «Зачем это он? » — подумал я и, тоже потрогав гладкий ствол берёзы, ощутил его глубокую влажную теплоту, которая была под стать теплоте живого тела. — Придёте домой и запиш ете в книж ечку , что стволы берёз, н агреты е за день солнцем , были теплы всю ночь,— сказал я. — Запишу,— засмеялся Владимир Андреевич. — Вот вы д а в е ч а ск а зал и , что вам многое п ри ходи ло сь д елать в х о з я й с т в е . Вы, стало быть, из д е р е в н и ? — с п р о ­ сил я. — Да. Есть за лесами, за долами такая деревенька. Девять изб смотрят на белую, в кирпичных ссадинах ограду. За оградой — кладбище: вековая тень под вязами, трава по пояс, жёлтые цветы чистотела, пчелиный гуд. Там и сейчас живет моя мать. А отца у меня нет. Но я его помню. И даже не его самого, а какое-то очень яркое впечатление, оставленное им во мне на всю жизнь. Может быть, я потом дорисовал всю обстановку этого дня, но мне кажется, что когда-то так было на самом деле: дорога в сухой и спелой ржи, телега, зной и груда пухлых облаков на горизонте. И почему-то всё это — отец. Мне было семь лет, когда он ушёл на фронт. Ну, а мать — такая, знаете, женщина в платке, с вдовьими губами, добрая и строгая. У нас почти в каждой избе есть вдова. И это я уже отчётливо помню, как выбегала какая-нибудь бабён­ ка из избы и с воем брякалась оземь. Так и моя мать выбежала однажды... По какому-то обычаю у нас считается, что горе не надо прятать от людей. В этом иногда бывает что-то показное: повою, дескать, чтобы люди не осудили, но в сути такого обычая лежит, мне кажется, известная пословица: на людях и смерть красна. Владимир Андреевич замолчал, но мне, давно уже не говорив­ шему ни о чём, кроме своих научных дел, хотелось слушать его ещё и ещё, и я спросил: — Позвольте, Владимир Андреевич, задать вам вопрос, кото­ рый, наверно, всегда задают писателям. О чём вы сейчас пишете?