b000002122

И это действительно было время, когда она тащила в дом без разбора всех, кто мог пошло поболтать или амикошонски посплет­ ничать об искусстве. — Видели вы,— распинался со страстным придыханием не­ молодой уже человек в голубом костюме,— видели вы, как в неверном свете утра пепельницу переполняют окурки сигарет, кроваво перепачканные губной помадой? — Ах, как много у нас литературы от литературы, особенно в стихах,— ломалась очень миленькая девица с накрашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что тонень­ ко звенела хрустальная ваза на серванте: — Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Толстого! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими высказывани­ ями, как Афанасий Иванович Пульхерию Ивановну: «Возьму ружьё, саблю, казацкую пику и пойду воевать с турками...» — Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпиливать: и плоско, и сухо, и дешёво,— прожевывая сардинку, изрекал не­ кто с круглым животиком, отличавшийся умением сказать что- нибудь такое, что превращало весь предыдущий спор в галима­ тью. Удавалось это ему потому, что споры эти были кипятком, который ничего не варил. Спорили люди, ничего сами не сде­ лавшие в искусстве, спорили, не слушая друг друга, спорили, не отстаивая какие-то свои, продуманные убеждения и не отвер­ гая или признавая какие-то идеологии и программы, а просто выветривали напоказ багажишки своих вкусов, эрудиции и мыс­ лей. Только однажды появился у нас писатель с известным име­ нем и несомненным талантом, но никто не обратил на него внимания, потому что он не спорил. Признаться, до сих пор при слове «писатель» в моём воображении прежде всего во з­ никали власы и бороды литературных кориф еев девятнадца­ того века, а уж потом смутно рисовался облик нынешнего, живого писателя — эдакого импозантного мужчины средних лет в отличном костюме, роскошных сандалетах и с лицом, одухотворённым мощным презрением к мелочам повседнев­ ной жизни . Этот же был молод, одет в магазине готового пла­ тья и без всяких признаков мощного презрения. Вместо это­ го в глазах у него было выражение какой-то усталой грусти, и всё лицо, уж е немного обрю згш ее, казалось исполненным чрезвычайной привлекательности. Он стоял у окна, под открытой форточкой, где воздух был свежей. И вдруг оттуда, из мартовской сини, из золота первона­ чальной весны донёсся ликующий петушиный крик. Это было