b000002122

Людмила Петровна, какою он привык считать её. Тонкая, с высокой грудью, с тугой глянцевитой косой, она прямо смотрела ему в глаза, и по особому взмаху ресниц — медленному и сдержанно страстно­ му — в ней угадывалась женщина в лучшей своей поре. — Ох, Матвей Ильич,— грустно и ласково сказала она,— не по сделке семья строится. А вы мне сделку предлагаете. Мы ведь не сапоги, а люди. Люди! — Вот и надо по-людски рассуждать,— сердясь на себя, сказал фельдшер.— Время-то старит и меня, и вас. Чего ждать? — Я знаю чего. И буду ждать, сколько придётся, хоть несчаст­ ной, хоть безответной, хоть короткой любви...А вы-то мне милосты­ ню подать хотели. «Стыдно, стыдно»,— подумал фельдшер. — Яуважаю вас, Людмила Петровна,— глухо сказал он. И вышел, задев плечом за косяк. 6 В эти ночи полоска зари не гас­ ла на горизонте, сообщая небу тусклое зеленоватое сияние, в котором звёзды казались какими-то жидкими, точно льющими­ ся. .Фельдшер медленно шёл к своей избе. Он уже не чувствовал прежнего стыда и думал не о Людмиле Петровне. Тяжёлое, как гли­ няный ком, сознание, что он обокрал себя, вытравил из своей жизни радость, придавило, ссутулило его, и думал он сейчас не о себе, — о том, чего уже не вернуть никакой ценой и никаким чудом. Людмила Петровна ждала любви и смело пошла бы навстречу ей, а он свою любовь обежал стороной, как лесной тать людское жильё. Было это давным-давно, когда на сельской колокольне висели колокола, когда крестьяне объединялись в коммуну и единствен­ ный трактор марки «фордзон» был у кулака Проньки Лысого. В те времена скончалась в одночасье вдова Ульяна. Муж её погиб на гражданской войне, а сама она умерла, подпирая колом увязший в грязи воз сена. До той поры красивая и своевольная дочь её Наталья слыла у сельских парней недотрогой, но в горе легко ответила на ласку одного, потом, обманутая им, доверчиво метнулась ко второму, а там, обозлённая, подавленная и ещё более одинокая, пропала из села. Говорили, что она работает «торфушкой» на болоте, но к зиме Наталья опять вдруг объявилась в селе и не одна, а с маленьким сыном, завёрнутым в какое-то больничное, проштампованное чёр­ ными печатями одеяло. Жила она нелюдимо. И когда выходила к обледенелому ко­ лодцу, то смотрела на встречных таким тяжёлым, несгибаемым взглядом, что все спешили отвернуться или опустить глаза.