b000002122

их, поближе к грече, стояли ульи колхозной пасеки. Навстречу Сорокину из шалаша вышел сторож — длинный, худой старик по прозвищу Тулуп Берданкин,— закивал, заулыбался, попросил закурить. — Скучаешь, Тулупушка? — ласково сказал фельдшер, сво­ рачивая с дороги.— Ведь ты не куришь. — Ну ин так посиди, Матвей Ильич, поговорим с тобой, как два хороших человека. После такого вступления сторож обычно замолкал и уже прочно молчал до ухода собеседника. Фельдшер пожевал сотового мёда, запил тёплой водой из бутылки и растянулся на траве. Верхушки берёз медленно кру­ жились у него в глазах. — Тулупушка! — позвал он. — Ай! — Женюсь я. Понимаешь, какое дело... — И то пора, Матвей Ильич. Кого сватаешь-то? Не потаи. —Людмилу Петровну, агронома. Знаешь? — Как не знать! На что ж тебе хромая баба-то? — просто­ душно изумился старик. — А что мне —призы на ней брать, что ли,— усмехнулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад впервые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не может нагнать на человека тоску с большим успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в какой-то глиняный цвет, с их оцинко­ ванными баками для питья, старыми плакатами ко Дню желез­ нодорожника, с окошечком кассы, заделанным решёткой тюрем­ ной надёжности. И лицо Людмилы Петровны — большеглазое, бледное лицо — выражало именно эту тоску, сиротскую забро­ шенность, когда она сидела посреди грязного зальчика на своём чемодане. Потом, в машине, куда набились председатель, фельд­ шер, его жена, корреспондент из районной газеты, Сорокин всё глядел на неё и думал: «Ну в чём будет здесь твоё счастье? Хиленькая ты, некраси­ вая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактичностью, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фельдшера ещё больше по­ жалеть её, тихо ответила: — При бомбёжке, в детстве. Но к концу пути она освоилась, стала смело зыркать на всех своими глазищами и всё расспрашивала председателя о колхозе, о парниках, о библиотеке и даже спросила, есть ли в клубе рояль.