b000002121

'А он смотрел на ее грудь, мерно приподни­ мавшую тяжелое одеяло, на сильную шею, на широкие строгие черные брови, на смуглый и упрямый рот и думал о том, что она давно уже не та козлоногая, любопытная ко всему Марь- ка, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хозяйка и что совсем ей теперь ни к чему докучливые дедовы наставления. — Да так я ,— виноватым голосом сказал он, — не спится чего-то... И опять ушел на печку. Иногда Колька Колгата заводил патефон, ко­ торый привез с собой. Перед каждой пластин­ кой он на весь дом орал: — Шульженко!.. — Бернес!.. — Сильва!.. — На крылечке!.. Колькины песни не нравились Никону, лишь «Каховку» он слушал с удовольствием и поче­ му-то в том месте, где говорилось о стоящем на запасном пути бронепоезде, ему становилось грустно. А потом Колька, видно, по нечаян­ ности, поставил пластинку, которую раньше ни­ когда не заводил, и вдруг тихий хор мужских голосов -задумчиво, скорбно и сурово запел: Товарищ, Болит у меня голова... Тревога промчалась над нами — От крови друзей почернела трава, Склони свое красное знамя. Перед глазами Никона, ослепив его, вдруг полыхнуло, словно сгусток живого огня, крас­ ное, освещенное солнцем полотнище, и стари­ ка, как боль о невозвратимом, как счастливое, но безнадежно краткое ощущение молодости, 56