b000001932

жденіе Берховнаго Тайнаго Совѣта было явною уступкой оппозиціонному боярству, молчавшему, пока уста ихъ сковывалъ страхъ предъ желѣзною волею Петра. Этотъ страхъ чувствовался въ Керженскихъ скитахъ не менѣе ош;утимо, чѣмъ въ боярскомъ теремѣ, за стѣной московскаго мо- настыря и «на верху» въ царской семьѣ. Сестра Петра, Екатерина Але- ксѣевна, писала своей наперстницѣ, повѣренной по открытію кладовъ, когда дѣло объ ихъ кладоискательствѣ попало къ Ромодановскому: «Пуп],е всего писемъ чтобы не поминала (соучастница); для Бога, ты этихъ словъ никому не сказывай, о чемъ писано. — Не вѣръ ни въ чемъ никому .^ ни родному... О чемъ и спрашиваютъ, и въ чемъ нѣтъ свидѣтелей, такъ нечего и говорить, чтобъ моего имени не поминали, и такъ намъ горько и безъ того...» Повивальная бабка Маримьяна будто бы разсказывала писарю Бу- нину: «Бояре-де затѣмъ не смѣютъ говорить противъ Петра, что лишь- де кто на него (Петра) какое зло подумаетъ, то онъ-де тотчасъ и узнаетъ; а коли бъ не то, то они, бояре, давно бъ его уходили». На вопросъ Бунина, почему государь все знаетъ, бабка отвѣчала: «Онъ-де сему научился...» Эта высшая похвала сыску, самому тонкому уху и глазу Петра, не была только продуктомъ знакомства писаря Бунина съ «При- кладами, какъ пишутся комплементы разные...» Что похвала эта была заслужена, можно видѣть изъ разговора кн. Василія Вл Долгорукова, чувствовавшаго за собой тайные грѣшки, съ кн. Богданомъ Гагар инымъ. — «Слышалъ ты, — обратился Долгорукій къ Гагарину, что дуракъ царевичъ сюда идетъ (т. е. возвраш;ается изъ бѣговъ), потому что отецъ посз^лилъ женить его на Афросиньѣ (пассіи Апексѣя)? Жолвъ ему, не женитьба! Чортъ его несетъ! Всѣ его обманываютъ нарочно!» Этотъ страхъ предъ всевѣдуш,имъ Петромъ ощущался многими и послѣ его смерти. Въ кельѣ одного изъ московскихъ монастырей шелъ разговоръ о только что умершемъ Петрѣ: — «Противно, что государь монахамъ велѣлъ жениться, а монахи- нямъ замужъ идти»,— сказалъ инокъ Самуилъ. Монахъ Селивестръ сталъ его унимать: «Полно, дуракъ, врать: за такія слова тебя свяжутъ». — «Теперь государя нѣтъ, бояться некого»,-7-успокаивалъ себя исо- бесѣдника Самуилъ.— «О, дуракъ, дуракъ, — возразилъ Сильвестръ: — хотя государя и не стало, да страхъ его остался!'! Ботъ въ этомъ то все- общемъ страхѣ, который пережилъ своего носителя, и нужно искать раз- гадку той парализованности и нерѣшительности, какую проявляли враги Петра, чувствовавшіе себя и свой мозгъ въ щзшальцахъ того спрута, ко- торый сидѣлъ сначала въ Преображенскомъ Застѣнкѣ, въ видѣ Ромода" новскихъ, а потомъ, сверхъ того, и въ Тайной канцеляріи Петербурга въ лицѣ гр. Петра Андр Толстого и его клевретовъ. Но этотъ страхъ не долго продолжался, и уже черезъ іо — 13 лѣтъ обнаружилась цѣна того молчанія, которымъ напутствовали высшіе слои русскаго общества дѣла Петра Великаго. — «Память Петра I, — писалъ Фоккеродтъ въ 1737 году, — въ почтеніи только у простоватыхъ и низшаго званія людей (имъ было 79