59 — даже по своему родословію какія то родственныя связи съ нимъ. Явился П. М. Третьяковъ съ просьбой разрѣшить Крамском}' написать портретъ отца для своей галлереи. Къ этому же времени относится знакомство отца съ Писемскимъ, жившимъ въ ту пору въ Москвѣ въ своемъ домѣ въ Ржевскомъ переулкѣ, близъ Собачьей площадки. Алексѣй Феофилактовичъ, какъ извѣстно, также, какъ и мой отецъ, былъ не чуждъ нѣкоторой своеобразной самобытности въ повседневномъ обиходѣ домашней жизни. Такъ же, какъ мой отецъ, онъ, кажется, неохотно разставался съ халатомъ, въ которомъ нараспашку нерѣдко прогуливался на босу ногу по своему двору, на который выходили окна его жильцовъ, нѣкіихъ С—оновъ. Какъ на грѣхъ, это была ужасно сантиментальная семья, въ семьѣ были двѣ молоденькія дѣвушки. С—ону, въ виду такихъ неглиже прогулокъ домохозяина, пришлось замазать мѣломъ окна, выходившія на дворъ. На своихъ журъ-фиксахъ А. Ф. гостей принималъ въ халатѣ, что я могу лично засвидѣтельствовать, бывши у него на этихъ журъ-фиксахъ раза два съ отцемъ, халатъ во время бесѣды часто распахивался, обнажая его могучую волосатую грудь, весьма гармонировавшую съ общимъ характеромъ его наружности, не безъ нѣкотораго оттѣнка чего то звѣринаго: желто-шеколаднымъ цвѣтомъ довольно одутловатаго лица, огромными, на выкатѣ, какъ у вола, налитыми кровью, глазами и всегда невозможно взъерошенной головой, точно онъ только что всталъ съ постѣли. Говорилъ онъ зычнымъ, нѣсколько сиповатымъ, голосомъ, не стѣсняясь въ выраженіяхъ, въ чемъ составлялъ рѣзкій контрастъ со своимъ ближайшимъ другомъ, знаменитымъ A. Н. Островскимъ, говорившимъ сдержанно, тихимъ голосомъ, часто умѣрявшимъ неистовые порывысвоего друга, въ особенности когда тотъ принимался кого нибудь ругать заочно. Не могу забыть какъ неистово ругалъ А. Ф. при мнѣ извѣстнаго художника Микешина, а кстати тутъ же и всѣхъ „бродягъ —художниковъ", за то, что Микешинъ, выпросивъ у него какой то разсказецъ для издаваемаго имъ (Микешинымъ) въ то время журнала „Пчела", разсказъ напечаталъ, а портретъ А. Ф., какъ обѣщался, не помѣстилъ, это почему то страшно взбѣсило А. Ф. При всемъ своемъ звѣроподобіи А. Ф. (замѣчу кстати, какъ удивительную странность его) боялся и не могъ видѣть самаго безобиднаго, добродушнаго, благороднаго звѣря —собаку. Собакъ Писемскій боялся такъ же, какъ любая нервная барышня боится лягушекъ и пауковъ, т. ч. всегда, бывало, когда онъ заѣзжалъ къ отцу, прежце чѣмъ войти, справлялся у прислуги „спрятана ли собака" (у насъ была любимица матери рыжая. собака-сетеръ —добродушнѣйшее созданіе, даже не лаявшая ни на кого). Писемскій, обыкновенно, до тѣхъ поръ не входилъ, пока его не удостовѣряли^ что собака спрятана. Писемскій не чуждъ былъ нѣкоторой распущенности, вѣроятно, и не въ отношеніи только своего костюма, по крайней мѣрѣ, по словамъ отца, на первыхъ же порахъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4