b000001756

увезли в Десятинную церковь. Йли эпизод с Георгием, «отроком» Борпса, защпщавішш его своим телом: «бяше... родом Угрин, именем же Георгий, и бяше возложил на нь Борис гривну злату, и бе любим Борисом паче меры». С Георгия (уже убитого, убийцы) «не могуще сняти гривны, отсекше главу и отвергоша кроме, да тем (т. е. оттого) и последи не могоша познати тела его. Блаженаго же Бориса, обер- тевше в шатер (в котором. его убили), возложивше на кола (т. е. на телегу), повезоша. И яко быша на бору, начат (Борис) воскланяти святую свою главу. И се уведев Святополк, посла два варяга, и прободоша и (т. е. Бориса) мечем в сердце». Или — о Глебе: «Он же (т. е. Глеб, по коварному вызову Святополка) вбоірзе и в мале дружине вседе на конь и ігаиде. И пришед на Волгу, на усть Тьмы, и на поли потчіеся под ним конь в ров и наломи ему, ногу мало. И яко приде к Смоленьскуі и поиде от Смоленьска, яко зреимо едино, ста на Смядине в шраблеци». Драматический лиризм проявлен «Сказанием» главным образом в диалогах и монологах. Вот, например, плач Бориса. Когда он услы- шал о смерти своего отца, то ослаб телом, все лицо его покрылось слезами и, разливаясь слезами, не мог он говорить. Но в сердце гово- рил себе так: «Увы мне, свет очей моих, сияние и заря лица моего, бодрость юности моей, наставление неразумия моего; увы мне, отец и гос- подин мой! К кому я прибегну, на кюго взгляну,- где напитаюсь столь благого учения и наказания твоего разума? Увы мне, увы мнеі Закатилось солнце мое («како заиде свете мой»), a я не был тут, не мог сам одеть честное тело твое и положить в гроб своими руками. Не переносил я твоего прекрасного и мужественного тела, не сподобился поцеяовать твоих добр^оЛіепных седин! О, блажен- ный, помяни меня в месте твоего устжоения! Сердце ми горит, душа ми смысл смущаіет, и не вем, к кому, обратитися и к кому горькую си печаль прострети», и т. д. Подобный плач об отце есть и в одном вязанітийском стихотворении Иоанна Геометра (конец X— начало XI в.). Или, вот, мольба Глеба перед убийцами, бросившимися в его лодку с обнаженнымн мечами: «не трогайте меня, братья мой милые и доропие, не трогайте меня— ведь я не сделал віам ничего дурного!... какую обиду нанес я брату моему (Святополку) и вам, братья и господа мой?... Не пожнете мене от жития несозрела, не пожнете класа, не уже (т. е. еще не) созревша, но млеко беззлобия носяща, не пожнете лозы, не до конца возрасшей»... Эго сравнение с колосом, в котором «молоко» еще не затвердело в виде зерна, сравнение с виноградной лювой, у, ^когорой только-что завязались ягоды, вошли в церкшные несни и в духовные стихи. «Сказание» сюстоит из двух частей— собстценно жития и по- смертных чудес. Житийная часть заключается ораторской похвалой князьям Борису и Глебу как патрональной святьше, охраняющей Русь. Автор риторичесюи: недоумевает, как назвать их, ангелами или людьми, царями или простыми человеками: «и поистине вы цесаря цесарем и князя князем, ибо ваю пособием и защищением князи наши противувстающая державно побеждают и ваю помощию хваляться. 82