b000001756

Мсь разнотонность ъ его изложении. В «Казанском летописце» шл встречаемся с идеями московского политического могущества (русская земля от начала была едина, русские князья — искони самодержцы, родоначальник их— Август кесарь, Мономаховы бармы и т. д.). с торжественною речью макарьевского периода, с суровой кра- сотой и богатырством Искандеровой повесгиі, с книжной поэзией визан- тийского хронографа и сказаний о Мамае, с документальным язы- ком позднейіпих летописных сводов и т. д. Пиитика «Казанского летописца» отличается тем . же «сборным» характером, какой чувствуется в большинстве литературных произведений XVI в.: тут все «своды». Полагают, что не дошедшая до нас основная редакция «Казан- ского летописца» создана в 1564 — 1566 гг. (старейшая редакция из дошедіпих 1570 — 1571 гг.). Если это верно, то, значит, уже к 60-м годам XVI в. следует отнести замечателыіое литературное явление, именно бесстрашное проникновение в историческую книгу устной поэзии, чертами которой обильно снабжен «Казанский летописец». Национальное чувство Московского государсігва проявилось и в этом отношении. Эпитеты "устной поэзии рассыпаны в «Казанском летописце» повсюду (поле — чистое, девицы — красные, кони — добрые, удачные, те- рема — златоверхие и т. п.) ; любимец автора князь Семен Микулинский, «красота и похвала московским воеводам», с одной стороны, описан точно в тех выражениях, как в Пахомиевом хронографе византий- ские императоры Цимисхий и Никифор, с другой — наделен чертами русской устной поэзии: он в бою видим издалече, он весь — пламень, поскокн (мети) его коня — выше знамен, а меч его просекает в про- тивниках улицы. Читая живописное изображение победоносного въезда грозного царя в Москву, невольно вспомнишь старину о Чуриле, как пышно он выезжает из чиста поля в Киев и как женщины загляды- ваются на его походочку щапливую: Едут молодцы Чуриловы, «одноличные», кони под ними «одио- карие», «жеребцы все латьшские, узды-поводы сорочинские», среди них «ездит купав молодец (Чурило)», в шубе «под дорогим под зеле- ным под самитом», пуговицы «литыкрасна золота»; князь Владимир испугался: «али же тут едет уже царь с ордой, али тута едет король с Литвой». «Смотрючись на красоту Чурилову», княгиня Апраксия, рушая лебедь, обрезала руку белую, правую; ходит Чурило в Киеве по улицам, «смотрючись на красоту Чурилову, старицы костыли грызут, девицы — очелье дерут», или «где девушки глядят — заборы трещат, где молодушки глядят — лишь оконенки звенят». А вот как описывает въезд Ивана Грозного Казанский летописец: Иван Васильевич «тихо путем прохождаше на царстем коне своем». «оболчен во весь царский сан». Народ и иноземцы дивуются, «ни на коем же царе, ни на короле таковые красоты и силы и славы великия» они не видывали. Москвичи забегают вперед и лепятся. по крышам. «Девицы же чертон<ные и жены княжи и боярасие, им же нелзе естъ на такие позорища великая, человеческого ради срама, из домов своих исходити и из хоромин излазати, полезне есть где сёдяху и живяху, яко птицы брегоми в клетцах— они же совершенно проницающе из 272