b000001756

палающися и в перси свои рукама бигощи, яко труба рать поведающи и яко орган сладко вещающи: Како умер живот мой драгии (т. е. жизнь моя), мене едину вдовою осгавив? Почто аз преже тебе не умрох? Како заиде свег очию моею? Где (т. е. куда) отходиши, сокровище живота моего? Почто не промолвиши ко мне? Цвете мой прекрасный, что рано увядаеши? Винограде (т. е. сад) многошюдный! уже не подаси плода сердцу моему и сладости дунш моей! Чему, гоісподине мой милый, не возринш на мя, чему не обратишися ко мне на одре своем? Уже ли мя еси забыл? Что ради не возриши на мене и на дети свои? Чему им ответа не даси? Кому ли мене приказываеши? Солнце мое, рано заходиши, месяц мой светлый, скоро погибаеши; звездо восгочная, почто к западу грядешиі Царю мой милый, како прииму тя, како тя обойму, или како ти послужу? Где, господине, честь и слава твоія, где господсгво твое? Господин всей земли руской был еси, ныне мертв лежиши, никимже владееши. Многи страны примирил еси, ныне же смертию побежен еси. Изменися слава твоя, и зрак лица твоего превратися в истлеяие. Животе мой, како нами- луюся тебе, како повеселзтося с тобою? За многоценныя багряница худые сия и бедные ризы приемлеши, не моего наряда одеяние на себе воздеваеши и за царский венец худым сим платом главу покры- ваеши (вамек на монашеские одежды постриженного пред смертъю князя), за полату красяую гроб сий приемлеши! Свете мой светлый, чему помрачился еси?.. Вкупе жих с тобою, вкупе ныне и умру с тобою; юность не отъиде от нас, а старость не постиже нас (Дмит- рий умер 39 лет)... Немного, господине, нарадовахся с тобою; за веселие печаль и слезы приидоша ми, за утеху и радостъ сетование и скорбь яви ми ся. Почто родихся и, родився прежде тебе, како не умрох, да бых не видела смерти твоея, а своея погибели? Не слышиши ли, княже, бедных моих словес? Не смшшт ли ся (не возбудят ли сострадаиие) мой горькие слезы? Крепко еси, господіше мой драгий, уснул, не могу разбудити тебе. С которые войны еси пришел, исгамился еси вельми? Звери земные на ложи свои идут, а птицы небесные к гнездом свом летят; ты же, господияе, от своего дому напрасно отходиши. Кому уподоблю ся, како ся нареку? Вдова ли ся нареку — не знаю аз сего. Жеаа. ли ся нареку — остала есмь царя. Старые вдовы, потешайте мене, а младые вдовы, поплачите со мною: вдовья бо беда горчае всех людей...» Многие из образов этого плача находят себе соответствие в похо- роиных причитаниях русского фолькліора, Судя по произведеяиям, посвященным Мамаевщине, московская историческая беллетристика конца XIV — начала XV в. уже была до статочно развитой и по стилю даже разнообразной. Правда, мы здесъ не наблюдаем еще большой самостоятельносги и оригинальности. Авторы все еще творят «по-вышеписанному», пользуясь опытом не только владимирских-залесских, но и киевских — точнее южнорусских— своих предшественников. Тем не менее авторы заимствовали не рабски, X уже ловко трансформировали заимствованное и, начав суховатой «Ле- тописной» повестью, возвысилисъ почти до романа. Можно допустить, что не все эти авторы были москвичами, как и в эпоху расцвета Вла- J66