b000001756

самостоятельно. Тут следует предположить noq>eACTBo еще одного памятника югославянской литературы, где такое сравнение есть. Пока русские войска колеблются, переходить ли Дон, Мамай «возъярися зраком и смутися з^мом и распалися лютою яростию, аки аспида некая гневом дышущи». Здесь чувствуется стиль агиографических изобра- жений христианских «мучителей». Узнав о похвальбе Мамая в речи к татарским войскам, Дмитрий опять молится о помощи против Мамая, приступающего, «аки змнй ко гнезду», пришедшего из пустыни «пожрети» русских, «аки некая ехидна прыскающи». Войска исполчи- лись, русские воеводы «облекошася койждо во одежа своя местная», «яко основанию земному уподвизатися от множества сил». Это гипер- болическое выражение мощности войска, в основе идущее из Библии и через переводы греческих произведений попавшее в летопись, в данном случае заимствовано из жития Александра Невского. Тут же, да и выше, термин «местный» указывает на знакомство автора (редактора?) с хронографом. Русские перешли за Дон «в поле чисто, в Мамаеву землю, на усть Непрядвы». Молитва. Утром стали появ- ляться «поганые половцы» (т. е. татары) и начали наступление: «Земля тутняше (гудела), горы и холмы трясахуся от множества вой бесчисленных..., и орли собирахуся, 5й<о же есть писано (в Евангелии): где бысть труп, туто же и орли». «И внезапу абие соступишася обе велиции силы вместе на долг час, и покрыша полки поле, яко на 10 верст, от множества вой; и бысть сеча зла и .велика и брань крепка, и трус (сотрясение земли) велик зело, яко от начала миру такова сеча не бывала великым князем русским, яко же сему великому князю Дмитрию всея Руси». Эта картина боя может считаться «пе- редвижной», элементы ее рассеяны по разным векам и местам летописи. «Бьющимся же им от шестого часа до девятогр (т. е. с 11 утра до 2 ч. дня), и прольяша кровь, аки дождевная туча... Рече к себе Мамай: власи наши растерзаются, очи наша не могут огненных слез источати, языци наши связаются, гортань діи пресыхает, и сердце раставает, чресла ми растерзаются, колене ми изнемогают, а руце ми оцепене- вают». Подобное изображение отчаяния встречается в переводном хронографе применительно к Валтасару. Рыдали и москвичи, многие неопытные задумали бежать, а не вспомнили, как друг другу гово- рили мученики: «братье, потерпим мало— яра эшла; но сладок рай, страшен меч, но сладко венчание». Наконец небо послало свою помощь: «Видеша бо вернии (т. е. православные), яко в 9 часу бьющеся, ангели помогаху 'христианом и святых мученик полк (Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского, Бориса и Глеба), в них же бе воевода вышнего полка архистратиг Михаил». «Видеша погании половцы тресолнечный полк и пламенные их стрелы, яже идуть на них, безбожнии же тата- рове от страха божия и от оружия христианского падаху». Вмешатель- ство небесной силы и решение боя восходит и к античной и к библей- ской традиции и не раз использовано средневековой литературой и в Византии и в Западной Европе. Русская летопись знала этот мотив с XI в. Ужаснувшийся Мамай говорит своим: «братье Измаиловичи, беззаконнии Агаряне (автор не учуял неуместности такого прозвища, чтр Оьшает й б фольіаоре), побежчте неготоэьщи дорогамчі» Итад, Ш