b000001756

По нашему мнению, «Слово-Моление» представляет собою лйтё- ратурный памфлет, памфлетный опыт, суздальское подражание жанру, усвоенному еще киевской литературой у византийцев. Даниил ли был его автором — нам безразлично. В XIV в. этому авторству еще верили, судя по тому, что в летописи под 1378 г. рассказывается, как аресто- вали одного попа-отравителя и сослали его ^на Лаче озеро, иде-же бе Данило Заточник». Чтобы дать образец литературной манеры «Слова-Моления», при- ведем его начало, составленное из цитат, ыо не лишенное поэзии (в скобках — из другой редакции): «Вострубим, братие, яко в златокованные трубы, в разум ума своего и начнем бити в сребреные органы во известие мудрости своея (и ударим в бубны ума своего, поюще в боговдохновенные свирели, да восплачутся в нас душеполезные помыслы). Востани слава моя, востани в псалтыри и в гуслях, да разверзу в притчах гадания моя и провещаю в языцех сяаву мою. Сердце бо смысленного укрепляется * в телеси его красотою и мудростью. Бысть язык мой, яко трость книжника скорописца, и уветлива уста, аки речная быстрость. Сего ради покушахся написати (изрещи слово): всяк союз сердца моего разбих зле, аки древняя младенца о камень. Но боюся, господине, похуления твоего на мя. Аз бо есмь, аки оная смоковница проклятая: не имею (б,о) плода покаяния; имею бо сердце, аки лице без очию, и бысть ум мой, аки нощный вран на нырищи забде (пробудился), и рассыпася живот мой, яко же Хананейских царь буесть; и покры мя ншцета, аки Чермное море фараона; (не оста обилие посреди дому моего, аки солнце на Гавале). Се же написах, бежа от лица художества моего (худости моея), аки Агарь рабыня от (руки) Сарры, госпожи своея. Но видих, господине, твое добросердие к себе (или — добро- разумие) и притеках к обычней твоей любви. Глаголеть бо (святое) писание: просящему у тебе дай, толкающему отверзи, да не лишен будеши царсгоия небесного... (или— просите и приимете; Давид рече: не сутъ речи, ни словеса, их же не слышатся гласи их). (Вижу, господине, вся человеки, яко солнцем, грееми милостию твоею, точию аз един), аки траЁа блещена (плющ?), ростуще в застении, на ню же ни солнце сияет, ни дождь идет; тако и аз, всеми обидим есмь, зане огражен есмь страхом грозы твоея, яко оплотом твердым (или после «тако и аз» читается: хонсу во тьме, отлучен день и нощь света очию твоею. Тем, господине, приклони ухо твое во глаголы уст моих и от всех скорбей моих йзбави мя)». Далее редакции расходятся в порядке изложения. В позднем списке «Послания Даниила», в его конце, Ф. И. Буслаев видел следующую «басню»: «Сия словеса аз Даниил писах в заточении на Беле озере, и запечатав в воску, и пустих во езеро, и взем рыба пожре и ята бысть рыба рыбарем, и принесена бысть ко князю, и нача ее пороти, и узре князь сие написание, и повеле Даниила сво- бодити от горького заточения». Данный мотив известен из многих произведений германских, французских, еврейских и монгольских, при- том в разных применениях. Раньше всего он был использован Геродо- том в приурочении к Поликрату, что было повторено Страбоном, 126