b000001687

■ ^^^^^^т^^-^^тгш^^^і^;-' -^ 681 ЗАПИСКИ ПРОФАНА. 682 этотъ чедовѣкъ всю жизнь остается только великому ченикомъ правды и мечется изъ стороны въ сторону, какъ какая-нибудь щепка на волнахъ. Фактъ поразительный! Для Прудона программа жизни готова чуть не съ пеленокъ и готова до многихъ мел- кихъ подробностей: цѣль, — «стоять за си- роту», т. е. за обездоленный людъ; сред- ства — вполнѣ опредѣленныя; отдаленный идѳалъ тоже вполнѣ опрѳдѣленный: анархія; путь къ идеалу — рядъ переходныхъ состо- яній, изъ которыхъ ближайшія опять-таки вполнѣ (для Прудона, конечно) ясны. Пе- редъ Бѣлинскимъ, напротивъ — мракъ, мракъ и мракъ, лишь по временамъ разсѣкаемый молніей, и то для того, чтобы сказать че- довѣку: не туда! Неужели же мы, русскіе — до такой степени обойденная порода людей, что даже лучіпіе между нами, чистѣйіпіе, осуждены на рядъ ошибокъ! Почему тамъ, въ Европѣ правда (все равно какая, лишь бы человѣкъ признавалъ ее правдой) дается сразу даже плутоватому человѣку, а у насъ не дается даже вподнѣ достойнымъ воспри- нять ее? По тому ли, по сему ли, но таковъ фактъ. Радоваться ему или печалиться? Если я ставлю этотъ вопросъ, значить, имѣю ре- зоны разрѣшить его въ радостномъ смысдѣ, потому что на первый взглядъ ничего, кромѣ глубокой печали, параллель Бѣлинскаго и Прудона возбудить въ русскомъ чедовѣкѣ не можетъ. Въ самомъ дѣлѣ, мы, конечно, можемъ съ гордостью показать Бѣлинскаго цѣлому міру, не скрывая ни одной изъ его «вятыхъ ранъ. Но раны остаются ранами, т. е. болью и безобразіемъ. Ужъ лучше нѣ- которая плутоватость, особенно если она такъ мало, въ концѣ-концовъ, управляетъ человѣкомъ, какъ это было съ Прудономъ, чѣмъ жажда правды, приводящая къ ряду не только личныхъ мученій, а и ошибокъ. Это— одинъ взглядъ, и я понимаю его и даже раздѣляю. Но долженъ откровенно ■сознаться, что меня при этомъ подкупаютъ нѣкоторыя идеи Прудона, да можетъ быть, и не одного меня, а и читателя. — Прудонъ пользуется уваженіемъ самыхъ разнообраз- ныхъ читателей, его съ почтеніемъ цити- руютъ и г. Страховъ, и г. Градовскій, и иногіе другіе степенные, солидные и уче- ные люди: такъ ужъ Прудонъ ухитрился. Но возьмите вмѣсто него какого нибудь другого непоколебимаго европейскаго ^чело- вѣка, хоть Бисмарка, который у насъ та- ісимъ всеобщимъ уваженіемъ не пользуется. Бисмаркъ тоже пронесъ свою феодальную подкладку неприкосновенною отъ ранней молодости до сегодня, со включеніемъ мо- мента культуръ-кампфа. Ему тоже непре- рывный рядъ предковъ съ рѣзко-опредѣлен- ными нравственными физіономіями оставилъ духовное наслѣдство, иго, которое онъ сбро- ситъ только вмѣстѣ съ жизнью. Не знаю, какъ читатель, а я, еслибы мнѣ предло- жили на выборъ судьбу Бисмарка или Бѣ- линскаго, выбралъ бы Бѣдинскаго. И тутъ не будетъ никакого геройства съ моей сто- роны, потому что я просто не могу пред- ставить себѣ себя въ кожѣ Бисмарка; нео- предѣленное исканіе правды мнѣ все-таки ближе, понятнѣе, дороже, чѣмъ такая опре- деленная правда, какъ правда Бисмарка. Она — просто неправда, и признать ее прав- дой я даже во снѣ не могу. Изъ этого слѣ- дуетъ, что непоколебимость убѣжденій, до- ставляя несомнѣнно личное спокойствіе ихъ обладателю, для посторонняго наблюдателя еще не рѣшаетъ всего. Для этого посторон- няго человѣка остается еще любопытный вопросъ: а каковы именно убѣжденія этого непоколебимаго человѣка? Если въ какомъ нибудь углу Европы исторія выработала неаоколебимѣйшаго негодяя, то, какъ бы онъ ни былъ лично счастливъ, посторонній чедовѣкъ имѣетъ полное право подумать: да хоть бы ты разъ въ жизни поколебадъ свои убѣжденія и сдѣдалъ честное дѣло! Дѣло въ томъ, что европейскій человѣкъ имѣетъ у себя за плечами болѣе или менѣе опредѣленную и непрерывную исторію. Это даетъ ему твердость поступи и подчасъ страшную силу. Но европейскую исторію мы уже вполнѣ знаемъ, и знаѳмъ, что изъ десяти европейцевъ девять направдяютъ свою страшную силу убѣжденія не на за- щиту сиротъ, какъ направидъ Прудонъ, а на разный другія и гораздо менѣе симпа- тичный вещи. Въ нашемъ отечествѣ, напро- тивъ, твердой поступи нѣтъ ни у кого, да и откуда ей взяться? Проиехожденіе, напри- мѣръ, большинства пишущей братіи прибли- зительно такое же, какъ и Бѣдинскаго: не- множко дворянства, немножко поповства, немножко вольнодумства, немножко холоп- ства. Да тутъ и не въ одномъ происхожде- ніи дѣдо. Только въ Россіи возможны такіе факты, какъ напримѣръ, демократизмъ Рю- риковича князя Васильчикова, радикалнзмъ графа Льва Толстого и аристократизмъ... аристократизмъ г. Авсѣенки или генерала Фадѣева, и я не знаю еще кого съ фами- ліями, несомнѣнно почтенными, но не осо- бенно аристократическими. Перечисленіемъ подобныхъ фактовъ можно бы было занять нѣсколько печатныхъ листовъ, еслибы это было нужно, еслибы и безъ того не было вполнѣ извѣстно, что мы — мѣшанина. Мѣ- шанина ведетъ прежде всего къ тому, что ни въ одной странѣ въ мірѣ нѣтъ такого количества арлекиновъ, какъ въ нашемъ отечествѣ. Арлекинъ, какъ извѣстно, осиро- тѣлъ, какъ только родился, и былъ нищъ и