b000001687

679 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 680 Бротиворѣчитъ тому смиренному типу по- каянія, къ которому мы привыкли. Но сила покаянія, боль отвращенія къ своему про- шедшему этимъ, надѣюсь, не уменьшаются. Но чаша жизненной горечи не исчер- пывалась для Бѣдинскаго отравой воспо- минаній. Будущее было отравлено не меньше, если не больше. Послѣдній результатъ, къ которому привело развитіе Вѣлвнскаго, былъ: борьба съ дѣйствительностью. Борьба эта была для него обязательна, во-первыхт, какъ для человѣка, который отдавался все- гда цѣликомъ, безъ остатка и не могъ не вести себя сообразно своимъ убѣжденіямъ; во-вторыхъ, какъ для ренегата, который тѣмъ сильнѣе ненавидѣлъ «разумную дѣй- ствительность>, чѣмъ жарче ей прежде мо- лился. Борьба! борьба, когда «у сокола крылья связаны и пути ему всѣ заказаны»! Надо себѣ представить именно Бѣлинскаго въ этомъ положеніи, его, страстнаго, сильнаго цѣльнаго, вѣрующаго и въ то же время такъ ничтожнаго передъ тогдашнею «разумною дѣёствительностью»... Письма его изоби- луютъ жалобами на пензуру и, что особенно характерно, на «произвольность> ея. Онъ бы понялъ и оцѣнилъ серьезную строгость, хотя бы и ненавидѣлъ ее. Напримѣръ:,<Мою статью страшно ошельмовали. Горше всего то, что совершенно произвольно; выкинуто о Мицкевичѣ, о шапкѣ мурмолкѣ, а мелкихъ фразъ, строкъ — безъ числа. Но объ этомъ я еще буду писать къ тебѣ, потому что это до- вело меня до отчаянія, и я выдержалъ нѣ- сколько тяжелыхъ дней». «Писать нечего и не о чемъ; со дня на день становится не- возможнѣе и невозможнѣе. Объ искусствѣ ври что хочешь, а о дѣлѣ, т. е. о нравахъ и нравственности — хоть и не трать труда и времени >. *Отъ помарокъ статья лишилась своей ровноты и внутренней діалектической полноты. Ну, да чортъ съ ней! Мнѣ объ этомъ и вспоминать — ножъ вострый >. И пр., и пр., и пр. Бѣлинскій разсказываетъ еще одинъ любопытный фактъ, лрикоснввенный къ цензурнымъ дѣламъ. Фактъ этотъ впро- чемъ случился не съ его статьей. Одинъ славянофилъ по знакомству видѣлъ у цен- зора статью, направленную противъ славя- нофильства, и «уговорилъ его кое-что смяг- чить». «Видите-ли, сколько у насъ цензо- ровъ>, прибавляетъ съ негодованіемъ Бѣ- линскій. Но и тутъ еще не конецъ мукамъ этого страдальца. Знаете-ли вы, читатель, что зна- чить «исписаться»? Это — почти то-же, что истечь кровью . Это, когда писатель отдалъ вамъ весь запасъ своихъ идей и не получилъ никакой сдачи въ видѣ но выхъ жизненныхъ фактовъ, дающихъ новое возбужденіе. Или, когда онъ, усталый отъ безсонныхъ ночей и напряженной мозговой работы, чувствуетъ, что перо его перестаетъ быстро и свободно двигаться по бумагѣ, а мозгъ упорно отказывается фабриковать мысли и образы; искать же другого образа жизни и пропитанія онъ по обстоятельствамъ и привычкѣ не можетъ, и потому — какъ ни какъ— пишетъ. Вы говорите тогда: онъ ис- писался, пора ему на смѣну другого. Ивы совершенно правы, но отъ этого не легче тому, который исписался, и онъ могъ бы, пожалуй, отъ васъ требовать нѣсколько боль- шаго участія къ его судьбѣ; частица тѣхъ, знаній, которыми вы теперь владѣете, тѣхъ- можетъ быть, очень высокихъ мыслей и чувствъ, который васъ волнуютъ или успо- коиваютъ, принадлежитъ вѣдь и ему, кото- рый исписался. Онъ, долго ли, коротко ли, горѣлъ для васъ и, если перегорѣдъ, такъ, можетъ быть, потому, что сильно горѣлъ. Никакой геній не застрахованъ отъ такого конца, потому что нѣтъ на свѣтѣ ничего неисчерпаемаго, кромѣ силы и матеріи, а формы ихъ, въ томъ числѣ и форма писа- теля, нарождаются и, слѣдовательно, изсяка- ютъ. Это я только къ слову, къ тому именно слову, что и Бѣлинскій позналъ ужасъ ожи- данія конца. Онъ былъ слишкомъ богатая натура, чтобы рано изсякнуть, да и смерть не заставила себя ждать. Но ужасъ ожида- нія онъ все-таки позналъ, потому что одно время ему казалось, что онъ исписался: «Взялся было за работу — не могу — лихо- радочный жаръ, изнеможеніе. Какъ я испу- гался! Стало быть, я не могу работать! Стадо быть, мнѣ надо искать мѣста въ больницѣ!» «Дѣло прошлое, а я и самъ ѣхалъ загра- ницу съ тяжелымъ и грустнымъ убѣждені- емъ, что поприще мое кончилось, что я сдѣлалъ все, что дано было мнѣ сдкать, что я выписался и... сталъ похожъ на вы- жатый и вымоченный въ чаѣ лимонъ. Ка- ково мнѣ было такъ думать, можете судить сами: тутъ дѣло шло не объ одномъ само- любіи, но и голодной смерти съ семей- ствомъ>... Надо однако подвести итоги этой едва- ли не самой безпорядочной главѣ безпорядоч- ныхъ записокъ профана. Смѣю думать, что,, не смотря на ея безпорядочность, я пред- ложилъ читателю вдуматься въ два ряда очень интересныхъ явленій. Съ одной сто- роны читатель видитъ Прудона, человѣка по натурѣ своей плутоватаго, часто готоваго сфальшивить,— и однако этотъ плутоватый че- ловѣкъ отъ перваго пубдичнаго заявденія сво- ихъ мыслей и чувствъ до самой могилы остается непоколебимо вѣренъ своимъ убѣж- деніямъ. Съ другой— Бѣлинскій, весь про- никнутый жаждою правды, органически не- способный покривить душой, — и однако