b000001687

^І&Ш Ьд^-ѵ^ййім 675 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 676 Шилдеръ въ это время предавался силь- ному поруганію, какъ «личный врагь» (.соб- ственныя слова Бѣлинскаго) «за субъек- тивно-нравственную точку зрѣнія, за страш- ную идею долга, за абстрактный героизмъ, за прекраснодушную войну съ дѣйствитель- ностью, за все за это, отчего я страдалъ во имя его». Задачей Бѣлинскаго стано- вится уже отмѣченное въ письмѣ съ Кавказа самосовершенствованіе, «абсолютная» или «полная жизнь духа». За эту задачу онъ принимается съ своею обычною страстностью и правдивостью, безжалостно роется въ своей душѣ и бичуетъ себя за самолюбіе, тще- славіе, чувственность и проч. Дѣлаетъ онъ это до послѣдней степени просто, искренно, безъ всякой рисовки передъ собой и передъ друзьями. Онъ и тутъ—искренно вѣрующій жрецъ правды, проникнутый важностью своихъ священнодѣйствій и жертвоприноше- ній. Не смотря на шаткость почвы, на ко- торой онъ стоялъ, вы не встрѣтите въ его самобичеваніяхъни униженія паче гордости, ни малѣйшаго кокетства. Находятся помоіц- ники въ этой работѣ (особенно Боткинъ); друзья помогаютъ другъ другу въ достиже- ніи «абсолютной жизни», несутъ одинъ дру- гому всякую душевную мелочь, требуютъ критики и даютъ ее. Бѣлинскій первый замѣчаеть всю ложь такихъ <правдивыхъ» дружескихъ отноше- ній. Уже вскорѣ послѣ своего переѣзда въ Петербургъ онъ пишетъ: «Говорить о себѣ да о себѣ иди все о моихъ да своихъ стра- даніяхъ, забывши, что и другой также ду- маетъ о себѣ и также богатъ страданіями, — не хорошо и не умно». Но ему все еще жаль Москвы, друзей, кружка. Петербургъ ему очень не нравится, такъ какъ онъ не находить тутъ тѣхъ теплыхъ, участливыхъ и, собственно говоря, до назойливости от- кровенныхъ отношеній, какія оставилъ въ Москвѣ. Мало-по-малу личныя и кружковыя ноты уступаютъ мѣсто другимъ. Уже въ 1840 г. онъ пишетъ: «Въ Петербургѣ съ необитаемаго острова я очутился въ столицѣ, журналъ поставилъ меня лицомъ къ лицу съ обіцествомъ, — и Богу извѣстно, какъ много перенесъ я! Для тебя еще не совсѣмъ понятна моя вражда къ москводушгю, но ты смотришь на одну сторону медали, а я вижу обѣ. Меня убило это зрѣлище обще- ства, въ которомъ властвують и играютъ роли подлецы и дюжинныя посредственности, а все даровитое и благородное лежитъ въ позорномъ бездѣйствіи на необитаемомъ островѣ... Отчею же европеецъ въ страда- ніи бросается на общественную дѣятель- ностъ и находить въ ней выходъ изъ самаго страданія?*... Послѣдняя фраза предвѣщаетъ уже разрывъ съ богомъ разум- ной дѣйствитѳльности и примиренія, и въ самомъ дѣлѣ, громъ очень скоро разражается. Въ томъ же 1840 г. Бѣлинскій писалъ: «Проклинаю мое стремленіе къ примиренію съ гнусною дѣйствительностью! Да здрав- ствуетъ великій Шиллеръ, благородный ад- воката человѣчества, яркая звѣзда спасенія, эмансипаторъ общества ота кровавыхъ пред- разсудковъ преданія! Да здравствуетъ разумъ, да скроется тьма! какъ восклицаетъ великій Пушкинъ. Для меня теперь человѣческая личность выше исторіи, выше общества, выше человѣчества. Это — мысль и дума вѣка! Боже мой! страшно подумать! что со мной было— горячка или помѣшательство — я словно выздоравливающій». «Дѣйствитель- ность — ЭТ о палачъ». «Боже мой, сколько отвратительныхъ мерзостей сказалъ я пе- чатно, со всею искренностью, со всѣмъ фа- натизмомъ дикаго убѣжденія! Болѣѳ всего печалить меня теперь выходка противъ Мицкевича въ гадкой статьѣ о Менцелѣ. Какъ! отнимать у великаго поэта священ- ное право оплакивать паденіе того, что до- роже ему всего въ мірѣ и въ вѣчности, — его родины... И этого-то благороднаго и великаго поэта назвалъ я печатно крику- номъ, поэтомъ риемованныхъ памфлетовъ! Послѣ этого всего тяжелѣе мнѣ вспоминать о «Горѣ отъ ума», которое я осудилъ съ художественной точки зрѣнія, о которомъ говорилъ свысока и съ пренебреженіемъ, не догадываясь, что это — благороднѣй- шее, гуманическое произведете, энерги- ческій (и притомъ еще первый) про- теста иротивъ гнусной рассейской дѣйстви- тедьности, противъ чиновниковъ, взяточ- никовъ, баръ-развратниковъ, противъ свѣт- скаго общества, противъ невѣжества, добро- вольнаго холопства и проч., и проч. и проч... Чортъ знаета, какъ подумаешь ка- кими зигзагами совершалось мое развитіе, цѣною какихъ ужасныхъ заблужденій ку- пилъ я истину, и какую горькую истину, — что все на свѣтѣ гнусно и особенно во- кругъ насъ>. «Признаться ли тебѣ въ грѣхѣ... о Шидлерѣ не могу и думать, не задыхаясь, а къ Гете начинаю чувствовать родъ ненависти, и ей-Богу у меня рука не поднимается противъ Менцеля, хоть сей мужъ и по прежнему остается въ глазахъ моихъ идіотомъ. Боже мой, — какіе прыжки, какіе зигзаги въ развитіи! Страшно поду- мать». Съ этого времени прыжки и зигзаги раз- витія, такъ мучившіе Бѣлинскаго, въ об- щемъ прекращаются. Онъ продолжаетъ еще приходить въ «неистовый» восторгъ передъ вновь открывающимися для него сторонами мысли и жизни, но эти новыя впечатлѣнія уже довольно ровно укладываются въ его