b000001687

■Х^^ІГШ^Щ: 673 ЗАПИСКИ ПРОФАНА. 674 таЕія книги, которыя никакъ не позволитъ пере- вести и издать. И что-жъ, все хорошо и законно съ ея стороны, потому что то, что можешь знать ты, не долженъ знать мужикъ, потому что мысль, которая можетъ сдѣлать тебя лучше, по- губила бы мужика, который естественно понялъ бы ее ложно. Правительство позволяетъ намъ выписывать изъ-за границы все, что произво- дить германская мыслительность, самая свобод- ная, и не позволяетъ выписывать политиче- скихъ киигъ, которыя послужили бы только ко вреду, кружа головы неосновательныхъ людей. Въ моихъ глазахъ эта мѣра превосходна и по- хвальна..." Письмо оканчивается панегирикомъ нѣм- цамъ и рѣзкимъ осужденіемъ французовъ. Такъ смирился чедовѣкъ, еще недавно на- писавшій кровавую трагедію изъ крѣпост- ного быта и питавшій «дикую вражду къ общественнымъ порядкамъ во имя абстракт- наго идеала». Такъ смирился «неистовый Виссаріонъ». По поводу этого замѣчатель- наго письма г. А. <Русскаго Вѣстника» счелъ возможнымъ и умѣстнымъ предаться какимъ-то дряннымъ подиигиваніямъ. Труд- но даже понять такое неуваженіе къ свя- тынѣ, потому что приведенное письмо — на- стоящая святыня, вполнѣ очевидная даже для самаго грубаго глаза, если только онъ хоть разъ въ жизни напрягался, вглядываясь въ даль, чтобы найти тамъ правду. Если бы еще была возможность доказать, что Бѣлинскій противорѣчилъ себѣ изъ-за какихъ- нибудь стороннихъ побужденій, я бы понялъ усердіе критики «Русскаго Вѣстника». Но тормошить грязными руками трупъ велико- мученника правды, пристраивать свои дич- ныя и, самое большее, катковскія дѣіишки къ тому обстоятельству, что Бѣлинскій въ неустанной погонѣ за правдой ошибался и мѣнялъ свой цвѣтъ, играть на этомъ обстоя- тельствѣ, какъ на фортепьяно, — какая га- дость! И эти — не говорю фарисеи и книж- ники, потому что это для нихъ все-таки не по шерсти кличка, она все-таки подразумѣ- ваетъ, если не умъ и знаніе, то хоть хит- рость и эрудицію — эти пятиалтынные, эти гроши говорить объ уваженіи къ личности, къ исторіи, они стоять за какую-то «куль- туру» и негодуютъ на какую-то «тенденціоз- ность»... Во всей перепискѣ Бѣлинскаго, собранной г. Пыпинымъ, нѣтъ ничего тро- гательнѣе этого письма. Нигдѣ не вырази- лись такъ ясно его глубочайшая предан- ность и какое-то необыкновенное проник- новеніе тѣмъ, что онъ въ данную минуту считалъ правдой. Я ужъ не говорю о со- держаніи письма, посмотрите только на его внѣшность, на форму изложенія. Каждая строка здѣсь дорога, каждое сочетаніе и размѣщеніе словъ, какъ сьпдѣтельство изу- мительной правдивости Бѣлинскаго. Обык- новенно бурный, часто впадающій даже въ СОЧ. П. К. ШІХАЙЛОВСКАГО, Т. III. риторику, слогъ не только его сочиненій, а и писемъ, дѣлается тутъ мягкимъ, ровнымъ, спокойнымъ. Иначе и не можетъ писать обладатель правды не воинствующей, а успокоительной, утѣшительной. Я увѣренъ, что и лицо Бѣлинскаго въ это время пре- образилось и что говорилъ онъ, не «упор- ствуя, волнуясь и спѣша», а ровно, спокойно и нѣсколько торжественно, хотя, конечно, по страстности своей натуры долго выдер- жать этого не могъ. Г. Пыпинъ обращаетъ вниманіе на то, что во время писанія этого письма личныя обстоятельства Бѣлинскаго были «ужасны», хуже чѣмъ когда-нибудь. Это въ самомъ дѣлѣ очень характерный фактъ. Больной, нищій, въ завтрашнемъ днѣ не увѣренный, Бѣлинскій съ невозмутимымъ спокойствіемъ объясняетъ, что все идетъ къ лучшему и что философія даетъ такое счастье, какого толпа и не подозрѣваетъ и какого внѣшняя жизнь не можетъ ни дать, ни отнять. Со стороны смѣшно, если хотите, дико, нелѣпо, фикція, иллюзія, обманъ, ложь, но очевидно, что самъ Бѣлинскій въ ту минуту дѣйствительно обладалъ такимъ сча- стьемъ, потому что глубоко вѣрилъ, что навѣянный на него философскій вздоръ есть правда. Придетъ время, и Бѣлинскій столь же искренно, столь же цѣльно и полно воз- станетъ противъ этой «правды», но тогда она уже не будетъ въ его глазахъ правдой. До этого однако еще далеко. Вотъ еще нѣ- сколько отрывковъ изъ этой эпохи его раз- витія, которое шло въ томъ же направленіи все сгезсепйо. Въ 1838 г. онъ писалъ: «Теперь, когда я нахожусь въ созерцаніи безконечнаго, теперь я глубоко понимаю, что всякій правъ, и никто не виноватъ>. «Такова моя натура: съ напряженіемъ, горестно и трудно при- , нимаетъ мой духъ въ себя и любовь, и вражду, и знаніе, и всякую мысль, всякое чувство; но, принявъ, весь проникается ими до сокровенныхъ глубокихъ изгибовъ своихъ. Такъ въ горнилѣ моего духа выра- боталось самобытно значеніе великаго слова дѣйствительностъ » . « Дѣйствительность, твержу я, вставая и ложась спать». Въ 1839 г.: «Пріѣзжаювъ Москву съ Кавказа, пріѣзжаетъ М. — мы живемъ вмѣстЬ. Лѣтомъ просмотрѣлъ онъ философію религіи и права Гегеля. Новый міръ намъ открылся. Сила есть право, и право есть сила: — нѣтъ, не могу описать тебѣ, съ какимъ чувствомъ услышалъ я эти слова — это было освобо- жденіе. Я понялъ идею паденія царствъ, за- конность завоеваній, я понялъ, что нѣтъ дпкой матеріальной силы, нѣтъ владычества штыка и меча, нѣтъ произвола, нѣтъ случай- ности — и кончилась моя опека надъ родомъ человѣческимъ». 22 г^лл -г- ■,-»