b000001687

599 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 600 много вина, и вино это бродить въ головахъ людей веселить ихъ, а старая лоза, всѣми забытая, посохла. Гейне кокетничалъ, срав- нивая себя съ этой лозой, но Курочкинъ въ самомъ дѣлѣ похожъ на нее. Я помню по- хороны Помядовскаго, значеніе котораго, разумѣется, ничтожно сравнительно съ зна- ченіемъ Курочкина, а между тѣмъ за его гробоыъ шла толпа народа. Положимъ, что въ Помяловскомъ хоронили надежду и чти- ли ее, но развѣ заслуга менѣе надежды тре- буетъ почести? А въ заслугѣ Курочкина мо- гуть сомнѣваться только тѣ, кто не видитъ заслуги въ его родѣ дѣятельности вообще. Но дѣдо въ томъ, что заслуга Курочкина, во -первыхъ, давнишняя — онъ много лѣтъ яе- редъ смертью молчалъ, а во-вторыхъ, его за- слуга — «газетная>, невидная, неосязаемая, все равно какъ заслуга лозы въ веселомъ расподоженіи духа, произведенномъ стака- номъ шампанскаго: сокъ многихъ гроздьевъ съ многихъ лозъ смѣшался въ этомъ ста- канѣ; кто разберетъ, кто стапетъ разбирать, какова тутъ доля участія такой-то лозы? Но не только въ Курочкинѣ и родѣ его дѣятельности лежать причины скудости со- провождавшаго его гробь шествія. Прово- жатые Курочкина въ страну небытія ходи- ли на «литераторскіе» мостки. Такь офи- ціально называются мостки, ведущіе къ могиламь Бѣлинскаго, Добролюбова, Писа- рева, Ножина, Рѣшетникова. Мы любова- лись жалкой плитой, придавившей собой остатки Писарева, и еще болѣе жалкимь, желтымь, вохрой вымазаннымь крестомъ, стоящимъ на могилѣ Рѣшетникова. Разго- воры были все похоронные. Вспоминали шумный демонстраціи, рѣчи и проч., со- провождавшія еще не очень давно похороны тружениковъ печати. Да, то было время, а теперь другое. То было время, когда даже смерть писателя, даже его трупъ, бездыхан- ный, безсмысденный, съ провалившимися глазами и уже смердящій — словомь, со- всѣмь охваченный тдѣніемъ, еще служилъ тѣмь нетлѣннымъ вещамь, которымь слу- жилъ писатель и при жизни. Я опять-таки вспоминаю похороны Помяловскаго. Я живо помню и свое собственное настроеніе, и настроеніе окружающихъ, насколько я тогда умѣлъ наблюдать. Мы не голый обрядь со- вершали, не формальное только богослуже- ніе, мы дѣйствительно служили Богу истины и справедливости. Это было настоящее свя- щеннодѣйствіе... Подождите умирать, круп- ные и мелкіе, видные и невидные генералы и солдаты арміи литературы! Преданные науки люди завѣщаютъ иногда свои скелеты ученымь учрежденіямъ. Завѣщайте и вы свои трупы на тѣ цѣли, который вамь были дороги въ жизни. Теперь ваше завѣщаніе не будетъ исполнено. Теперь вась придуть проводить полсотни такихъ же работниковь, какъ вы, и на могилѣ вашей спеціалисть- ораторь помянетъ въ рѣчи не то, чтб вамь было дороже всего, а только талантъ вашь, какъ будто между вами и талантливымь цим- бадистомъ Веркой Свердловымь нѣтъ ни- какой разницы. И найдется еще, пожалуй, добрый чедовѣкъ, который поскорбить о вась, пожалѣетъ, что вы вели себя не какъ широкосердая, бездушная, похотливая ца- рица Тамара, къ которой, не обинуясь, шли своинь, купецъ и пастухь». Добрый чело- вѣкъ съ самымь доброжелательнымь видомъ плюнеть намь прямо въ сердце... Вудеть хныкать. Эта глава не въ счеть, читатель. Ей собственно не мѣсто въ за- пискахь профана. Ее спеціалистъ писаль, тоже труженикь печати, который, можетъ быть, и преувѳличиваетъ значеніе своей спеціальности. Можетъ быть... можетъ быть, вы скажете: наплевать... Можетъ быть, вы будете правы... ХТІ. Мнѣнія одного Леонарда и трѳхъ учѳныхъ о жѳнекомъ вопросѣ и о прогрѳссѣ. Одинъ неблагосклонный, но и не чрез- мѣрно сообразительный критикъ одной очень хорошей провинціальной газеты замѣтилъ, что мои выводы и соображенія бываютъ «болѣе или менѣе остроумны, но всегда двусмысленны и болѣе чѣмъ смѣды>. Остроу- міе и двусмысленность меня не занимаютъ; но болѣе чѣмъ смѣлость? Не значить ли это трусость? Но мнѣ вѣдь и бояться нече- го. Я гарантированъ своимъ титуломъ про- фана отъ всякихъ нападковъ. Пусть придетъ звѣзда какой угодно величины, сіяющая на небосклонѣ науки, философіи, критики ярче алмазовъ и перловъ; пусть она мнѣ скажетъ, что я говорю вздоръ. Я попрошу объясне- нія и доказательствъ. Если звѣзда мнѣ ихъ дастъ, я скажу: да, я говорилъ вздоръ и благодарю за наставленіе на путь истины и добра. И звѣзда должна будетъ благоск- лонно улыбнуться, ибо ей и дѣлать больше ничего не останется. Я до такой степени убѣжденъ въ неприступности моего положе- нія, что считаю всѣхъ моихъ неблагосклон- ныхъ критиковъ людьми несообразительны- ми. Какова бы ни была величественность ихъ аллюровъ, какъ бы ни старались они придать себѣ нѣкоторую звѣздообразность, я думаю себѣ: шалишь! звѣзда со мной такъ говорить не стаиетъ; звѣзда понимаетъ, что повинную голову мечъ не сѣчетъ; звѣзда ве-