b000001687

531 СОЧИНБНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 532 Высокоразвитый Фаустъ можетъ обладать имъ въ несравненно меньшей степени, чѣмъ Ѳедька или Семка, именно потому, что онъ очень высоко развить въ извѣстномъ одно- стороннемъ, болѣе или менѣе пзвращенномъ направленіи, а односторонность и чувство мѣры — понятія враждебный. Представимъ оебѣ теперь, что Фаустъ иди Гете, или хоть гр. Толстой (большинство мыслящихъ циви- лизованныхъ людей — немножко Фаусты, от- того-то «Фаустъ» и есть величайшее про- изведете Гете) займутся воспитаніемъ Ѳедь- ки или Семки. Если воспитаніе есть дѣйст- вительно результатъ желанія сдѣдать друго- го человѣка себѣ подобнымъ, то Фаустъ, ко- нечно, исковеркаетъ Ѳедьку; онъ заставить его пройти множество совершенно ненуж- ныхь, но мучительныхъ стадій своего раз- витая. До какой степени гр. Толстой зорко вглядывается въ эту, грозящую Ѳедькамъи Семкамъ при столкновеніи ихъ сь пивидп- зованнымь человѣкомъ, опасность, это вид- но изъ той же статьи «Еомуу кого учиться писать». Авторъ такъ описываетъ свое ду- шевное состояніе въ тѣ минуты, когда онъ убѣдился, что Ѳедька— еамѣчательный та- ланта: „Я не могу передать того чувства волненія, радости, страха и почти раскаянія, которые я испытывалъ въ ііродолженіе этого вечера. Я чув- ствовалъ что съ этого дня для него раскрылся но- вый міръ наслажденій и страданій— ыіръ искус- ства; мнѣ казалось, что яподсмотрѣлъто,чего ни- кто никогда не имѣетъ права видѣть — зарожде- ніе таинственнаго цвѣтка ноэзіи. Мнѣ и страш- но, и радостно было, какъ искателю клада, ко- торый бы увидалъ цвѣтъ папоротника; радост- но мнѣ было потому, что вдругъ, совершенно неожиданно открылся мнѣ тотъ философскій камень, котораго я тщетно пскалъ два года— искусство учить выраженію мыслей; страшно потому, что это искусство вызывало новыя тре- бованія, цѣлый міръ желаній, несоотвѣтствен- ный средѣ, въ которой жили ученики, какъ мнѣ казалось въ первую минуту" (223). Черезъ двѣ страницы тѣ же мысли повторяются съ еще большею силой; „Я оставидъ урокъ, потому что былъ слишкомъ взволнованъ". „Что съ вами? отчего вы такъ блѣдны, вы вѣрно нездоровы"? Спросилъ меня мой товарищъ. Дѣйствительно, я два-три раза въ жизни испытывалъ столь силь- ное впечатлѣніе, какъ въ этотъ вечеръ, и дол- го не могъ дать себѣ отчета въ томъ, что я ис- пытывалъ. Мнѣ смутно казалось, что я преступ- но подсмотрѣлъ въ стекляный улей работу пчелъ, закрытую для взора смертнаго, мнѣ казалось, что я развратилъ чистую первобытную душу крестьянскаго ребенка. Я смутно чувствовалъ въ себѣ раскаяніе въ какомъ-то святотатствѣ. Мнѣ вспоминались дѣти, которыхъ праздные и развратныестарики заставляютъ ломаться и пред- ставлять сладосграстныя картины для разжига - нія своего усталаго, пстасканнаго воображенія, и вмѣстѣ съ тѣмъ мнѣ было радостно, какъ ра- достно должно быть человѣку, увидавшему то, чего никто не видалъ прежде его"... Въ этой страстной тирадѣ отразился весь гр. Толстой со всѣми своими противорѣчіями. со всею своею любовью къ народу, со всѣми своими надеждами и опасеніями. Итакъ, гр. Толстой рѣшнтѳльно и безпо- воротно отрипаетъ право образованныхъ, цивилизованныхъ людей воспитывать народъ. Онъ совершенно вычеркиваетъ воспитаніе изъ задачъ педагогіи, и центръ тяжести этого отрицанія составляетъ опасеніе примять и извратить будущность народа, тотъ расцвѣтъ его сидъ, который пока лежитъ только іп "ѴѴегсІеп, въ возможности. Къ этому пентру сходятся всѣ его аргументы. Другое дѣдо — образованіе; его гр. Толстой требуетъ. Образованіе есть для него совокупность всѣхъ жизненныхъ и школьныхъ вліяній, « которыя развиваютъ чедовѣка, даютъ ему болѣе об- ширное міросозерцаніе, даютъ ему новыя свѣдѣнія» (ІТ, 122). Воспитаніе, по гр. Толстому, составляетъ часть образованія, именно принудительную часть, причемъ подъ приыужденіемъ разумѣется не столько прямое, физическое иди полицейское насидіе, сколько исключительный соображенный только съ желаніями учителя выборъ сообщаемыхъ свѣдѣній и пріемовъ передачи. Народъ желаетъ учиться, «общество» же- даетъ его учить, а толку все-таки никакого не выходить, народъ остается невѣжествен- нымъ, необразованнымъ не только у насъ, а и въ Европѣ, гдѣ на образованіи народа сосредоточено и больше усилій, и больше матеріальныхъ средствъ. Это явдѳніе побуж- даетъ графа Толстого пересмотрѣть основаніе того образованія, которое предлагается на- роду. Какія это въ самомъ дѣдѣ основанія? Какія имѣетъ основанія школа нашего вре- мени учить тому, а не этому: учить такъ, а не иначе? «Китайскаго мандарина, не выѣзжавшаго изъ Пекина, можно заставлять заучивать изреченія Конфуція и палками вбивать въ дѣтей эти изреченія. Можно было дѣлать это и въ средніе вѣка, но ідѣ же взять въ наше время ту силу вѣры въ не- сомнѣнность своею знанія, которая бы могла намъ дать право насильно образовы- вать народъ? Возьмите какую угодно средне- вѣковую школу до иди посдѣ Лютера, возь- мите всю ученую литературу среднихъ вѣ- ковъ, — какая сила вѣры и твердость несом- нѣннаго знанія, того, что истинно и что ложно, видна въ этихъ людяхъ! Имъ легко было знать, что греческій языкъ есть един- ственное необходимое усдовіе образованія, потому что на этомъ языкѣ былъ Аристотель, въ истинѣ положеній котораго никто не усомнился нѣсколько вѣковъ посдѣ. Какъ было монахамъ не требовать изученія Священнаго Писанія, стоявшаго на не- зыблемомъ основаніи. Хорошо было Лютеру требовать непремѣннаго изученія еврей- скаго языка, когда онъ твердо зналъ, что