b000001687

507 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 508 ожиданно разыгрываются житейскія драмы. Цивилизованный человѣкъ, чувствительная и безтолковая барыня, самоувѣренно рѣшила, что имѣетъ достаточно и ума, и власти, и житейскаго опыта для того, чтобы благодѣ- тельствовать и даже окружить нѣкоторымъ почетомъ семью Подикушки. Вмѣгаательство ея онредѣлило также идти въ рекруты Дут- лову. Но комбинація разныхъ мелкихъ об- стоятельствъ вродѣ починенной шапки и нахожденія дѳнегъ именно Дутдовымъ, ком- бинація, не лишенная, вѣроятно, нѣкоторой разумности и цѣлесообразности, перевернула все вверхъ дномъ. То именно, что гордый, но слабый разумъ, какъ чувствительной ба- рыни, такъ и Поликея и жены его, старался направить къ счастію Поликушки, обруши- лось страшною тяжестью на всю его семью и раздавило ее. А Дутлову, напротивъ, вы- палъ самый счастливый билетъ лотереи. Если смотрѣть на «Поликушку», какъ на анекдотъ, т. е. какъ на разсказъ объ еди- ничномъ, необыкновенномъ, исключитѳль- номъ, не поддежащемъ какому-нибудь обобще- нію сдучаѣ, то можно, конечно, только ска-, зать: да, очень странное стеченіе обстоя- тельствъ. Но широкій, преимущественно склонный къ обобщеніямъ умъ гр. Толстого не годится для анекдотовъ: онъ ихъ никогда не писадъ и, я думаю, не будетъ писать. Совсѣмъ у него иначе голова устроена. И въ «Поликушкѣ» слѣдуетъ видѣть отраженіе нѣкоторыхъ задушевныхъ, общихъ аонятій автора. Съ точки зрѣнія господствуюпщхъ о гр. Толстомъ мнѣній дѣло объясняется очень просто: недовѣріе къ чедовѣческому разуму, неспособному понять цѣлей Прови- дѣнія, гордо помышляющему о своихъ соб- ственныхъ цѣляхъ и терпящему въ концѣ концовъ полное пораженіе. Это — такъ. Я знаю, что гр. Толстой имѣетъ такія воззрѣ- нія, я знаю, что въ этомъ направденіи онъ можетъ унизиться (въ фидософскомъ отно- шеніи) даже до такой фразы: <не случайно, а цѣлесообразно окружила природа земле- дѣльца зѳмледѣльческими усдовіями, а горо- жанина — городскимю (т. ІУ, 21). Но я не могу только отмѣтить поразительное явденіе и затѣмъ пройти мимо. Я съ величайшимъ недо- умѣніемъ останавливаюсь передъ нимъ и спра- шиваю себя: какъ могъ сказать такую плос- кость такой человѣкъ, .какъ гр. Толстой, ко- торый такъ отчетливо, такъ глубоко пони- маетъ неразумность и нецѣлесообразность историческаго хода событій и такъ страстно и настойчиво борется съ нимъ, ища при этомъ опоры въ своемъ разумѣ и ставя пе- редъ собой свои особенный цѣли? Мнѣ ка- жется, что я нашелъ отвѣтъ, который и предлагаю читателю. Скажу однако, что если бы гипотеза, построенная мною 'для объяснения литературной дѣятельности гр. Толстого, оказалась даже несостоятельною, но если мнѣ удастся сообщить при этомъ читателю хоть часть того интереса, который возбуждаетъ во мнѣ этотъ писатель, такъ я и тѣмъ буду доволенъ. Потому что онъ глу- боко поучителенъ даже въ своихъ многочи- сленныхъ противорѣчіяхъ. Мнѣ кажется, что корень несчастій, обрушившихся на семью Поликея, заключается для гр. Толстого въ чувствительной и безтолковой барынѣ, въ цивилизованномъ человѣкѣ, слабомъ и иско- верканномъ, но самоувѣренно вмѣшиваю- щѳмся въ жизнь народа. Наблюденіе, чисто теоретическія соображенія и чувство совѣ- сти и отвѣтственности привели его къ за- ключенію, что цивилизованный чедовѣкъ плохъ. Но наблюденіе же, теоретическія же соображенія и опять таки чувство отвѣт- ственности привели его къ другому заклю- ченно: цивилизованный человѣкъ обязанъ дѣйствовать и дѣйствовать въ извѣстномъ направденіи. Изъ этого посдѣдняго заклю- ченія проистекаетъ вся десница гр. Тол- стого, смѣлость его мысли, благородство стремденій, энергія дѣятедьности. Но эта нитка ежеминутно грозитъ оборваться на соображеніяхъ о негодности цивилизованнаго человѣка: вотъ и самого гр. Толстого все тянетъ къ міру дамскихъ будуаровъ. Мысль труситъ, стремленія замираютъ, энергія сла- бѣетъ, и вся надежда возлагается на какое- то туманное цѣлесообразное начало, которое безъ насъ и наперекоръ намъ устроить все по своему. Въ этотъ же психическій моментъ совершаются и другія явленія. О пристра- стіи гр. Толстого къ семейному началу наша критика тоже говорила такъ много, что мнѣ нужно только договорить недоговоренное ею. Доводы гр. Толстого въ пользу преобладаю - щаго, всепоглощающаго значенія семейнаго начала, доходящіе до апоѳеоза «сильной и плодовитой самки > Наташи Безуховой (въ <Войнѣ и мирѣ» есть прямо логическіе до- воды, кромѣ логики образовъ), очень удобно опровергаются, какъ и нѣкоторые его фило- софско-историческіе взгляды, его же соб- ственными соображеніями. Я, впрочемъ, не стану этимъ заниматься и обращу вниманіе читателя на слѣдующее любопытное обстоя- тельство. Замѣчательно, что, вводя читателей въ міръ крестьянскій, народный, гр. Тол- стой не предается преувеличенной идеали- заціи семейнаго начала и даже совсѣмъ этой стороны жизни не касается. Этимъ умолча- ніемъ, если его поставить рядомъ съ гим- нами < сильной и плодовитой самкѣ» въ ци- вилизованномъ быту (и чѣмъ выше обще- ственный слой, тѣмъ сильнѣе авторъ поетъ этотъ гимнъ), гр. Толстой какъ будто гово- ритъ: обитателямъ салоновъ и будуаровъ