b000001687

! і+ЪЬчГІПШішіі*'-* '"^шаш 479 СОЧИНЕПІЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 480 съ богомольцами, богомолками, пьяными сол- датами, выгнанными писарями и дьячками»? Такія перечисленія въ статьѣ гр. Толстого встрѣчаются не разъ и не два. Ихъ кате- горическій, нимало не двусмысленный ха- рактеръ могъ, кажется, гарантировать гр. Толстого отъ сплетенія съ его именемъ имени г. Цвѣткова. Я не говорю уже объ общемъ тонѣ статьи, который настолько ясенъ, что даже г. Марковъ признаетъ гр. Толстого противникомъ не только господ- ствующихъ въ средѣ нашихъ педагоговъ воззрѣній, а и «церковной педагогіи». Тѣмъ не менѣе, г. Ыарковъ, продолжая блистать п гремѣть, беретъ въ руки рѣшето просвѣ- щѳннаго и сознательнаго либерализма и столь искусно просѣваетъ вышеозначенный перечисленія народныхъ учителей, что изъ всѣхъ ихъ на лицо остается одинъ дьячокъ. Правда, мимоходомъ г. Марковъ глумится и надъ писарями, и надъ солдатами, но, въ концѣ концовъ, все-таки сводить дѣло къ дьячку. Гр. Толстой полагаетъ, что про- грамма народнаго училища должна ограни- чиваться русскимъ языкомъ, славянскимъ и ариѳметикой. Г. Марковъ мѣстами вычер- киваетъ изъ этой программы все, кромѣ «славянской грамоты и счета», который ста- витъ даже въ ковычкахъ, дабы показать, что это подлинное требованіе гр. Толстого. Вы спросите — зачѣмъ эти мелочный, жалкія дрянныя передержки, надставки и просѣва- нія? Затѣмъ, что г. Маркову нужно смѣ- шать гр. Толстого съ г. Цвѣтковымъ, за- тѣмъ, что «славянская грамота и счетъ» составляютъ, какъ выражается г. Марковъ, дьячковскую программу, которую г. Мар- ковъ желаетъ навязать гр. Толстому. При помощи подобныхъ, крайне нечистоплотныхъ манипуляцій г. Марковъ подходить къ вож- дедѣнному концу и съ напряженнымъ, дѣ- ланнымъ, фалыпивымъ паѳосомъ громитъ единовременно и гр. Толстого.^ и г. Цвѣт- кова, безразлично цитируя то одного, то дру- гого. Таковы критическіе пріемы людей просвѣщеннаго и сознательнаго либера- лизма... Они основываются на умѣньи про- пустить или вставить въ критикуемомъ произведеніи маленькое, совсѣмъ маленькое словечко, поставить ковычки не тамъ, гдѣ сдѣдуетъ, и т. п. Я начинаю думать, что сознательный и нросвѣщенный либерализмъ достопочтеннаго г. Маркова состоитъ въ полнѣйшей свободѣ перевирать чужія мысли и слова. Избави Богъ и насъ отъ этакихъ судей. Гадко рыться въ этомъ «гробѣ поваплен- номъ>, въ этой систематической, системати- зированной лжи, облеченной въ полную па- радную форму либерализма. Но двѣ-три блестки разсмотрѣть надо, хотя бы потому, что нѣкоторыя якобы воззрѣнія г. Маркова принадлежать не ему лично, а, такъ сказать, подслушаны имъ у гг. Евтушевскаго, Бу- накова, Мѣдникова и другихъ возражателей гр. Толстого. Гр. Толстой выразилъ мнѣпіе, что кри- терій педагогіи состоитъ въ свободѣ учаща- гося, что поэтому народъ долженъ самъ вы- работать программу своего образованія. ВЬрна ли эта мысль, или нѣтъ, — здѣсь для насъ безразлично. Но вотъ какъ передаетъ эту мысль г. Марковъ: <Вѣчный критерій педагогіи въ томъ, чтобы нашъ мужикъ выбиралъ, какимъ предметамъ нужно учить человѣчество въ шкодѣ и чтобы нашъ рус- скій школьный учитель, нашъ русскій дья- чокъ сочинялъ каждый день экспромпты въ классѣ, какъ нужно учить этимъ предметамъ человѣчество •*. Эти Геркулесовы столбы не- добросовѣстностп не требуютъ комментаріевъ. Поучительнѣе слѣдующія соображенія со- знательно диберальнаго автора. Онъ увѣ- ряетъ, будто гр. Толстой такъ мотивируетъ законность предлагаемой имъ программы элементарнаго народнаго образованія: «Гр. Толстой поучаетъ насъ, что русскій мужикъ стоитъ за славянскую грамоту вовсе не для того, чтобы его сынишка могъ выручить полтину за чтеніе псалтыря по покойникѣ: нѣтъ, народъ вполнѣ понимаетъ педагоги- ческое значеніе славянскаго языка, именно, какъ мертваго языка, какъ организма виолнѣ законченнаго, — и за русскую грамоту вовсе не потому, что наровить своего мальчишку въ писаря или въ конторщики произвесть. Удивительный народъ гр. Толстого и счетъ понимаетъ не какъ механическое орудіе для нѣкоторыхъ отправленій своего хозяйства и своей торговли вродѣ того, какъ грабли онъ признаетъ полезными для сгребанія сѣна, а соху для пахоты. О совершенно нѣтъ! Народъ гр. Толстого <допускаеть двѣ области знанія, самыя точный и неподвер- женныя колебаніямъ отъ различныхъ взгля- довъ — языки и математику». Народъ этотъ, видите ли, ч-посттъ, что одинъ мертвый, одинъ живой языкъ, съ ихъ этимологиче- скими и синтаксическими формами и лите- ратурой, и математика> — основы знанія, «открывающія ему пути къ самостоятель- ному пріобрѣтенію всѣхъ другихъ знаній». Остальныя науки онъ «отталкиваетъ какъ ложь» и ( — ) говоритъ: «мнѣ одно нужно знать — церковный и свой языкъ и законы чиселъ». Именно, законы; это стремленіе къ «законамъ чиселъ» такъ естественно и по- учительно во взгдядахъ нашего русскаго мужичкаі» Я потому обращаю вниманіе читателя на эту тираду, что она фигурируетъ и у гг. Евтушевскаго, Мѣдникова, Бунакова и «Д1_«^— А-^1*ь.г4. мвцнмщ^