ѴЧкйі;- ^ 979 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАИЛОВСЕАГО. 980 |Р ІІІІ II і I ■чЧ. |Н^і: », Іі и ІІІІ іо 1 іі і глянувъ въ книгу, удостовѣрилъ, что ничего преступнаго она въ себѣ не заключаетъ. При осмотрѣ другихъ книгъ, рукописей, Еорректуръ, дѣловыхъ писемъ, бумагъ литературнаго фонда, госиодинъ становой приставъ также оказалъ не мало услугъ... Во всякомъ случаѣ, часу къ шестому утра, когда солнце уже поднялось для своего ежедневнаго осмотра земныхъ дѣлъ, я былъ полноправнымъ русскимъ гражданиномъ, у котораго, по тщательномъ обыскѣ, ничего предосудительнаго не найдено... На другой же день, я поѣхалъ на свою городскую квартиру, но нашелъ ее запечатанною. Явилась полиція, распечатала квартиру и опять я присутствовалъ при переборкѣ книгъ, писемъ, рукописей, корректуръ, вообще всего того хлама, который, однако, только постороннимъ лицамъ представляется хламомъ, подлежащимъ хаотическому выбрасыванію изъ столовъ и шкафовъ. На этотъ разъ я имѣлъ дѣло не съ просто добродушнымъ человѣкомъ, а съ характеромъ довольно мрачнымъ и наклоннымъ къ скептицизму. Предводительствовавшій обыскомъ полицейскій офицеръ съ перваго же слова обнаружилъ сухую, дѣловую вѣжлнвость, каковую и выдержадъ до конца. Однако, насчетъ литературы онъ оказался также довольно беззаботнымъ. Найдя нѣсколько сотъ экземпляровъ перваго тома моихъ сочиненій, связанныхъ пачками, онъ велѣлъ городовымъ и дворникамъ развязать ихъ и затѣмъ, при помощи околодочнаго надзирателя, съ мрачною добросовѣстностью пересмотрѣлъ каждый экземпляръ въ отдѣльности. При этомъ онъ съ нѣкоторою строгостью спросилъ, почему на книгѣ нѣтъ помѣтки; «дозволено цензурою». Однако, выслушавъ отъ меня краткое изложеніе дѣйствующаго законодательства о печати, удовлетворился. Не такъ легко повѣрилъ онъ, что обратившая на себя его вниманіе малороссійская брошюра есть, дѣйствительно, малороссійская, а не польская, какъ онъ почему-то думалъ. Но повѣрилъ-ли онъ въ концѣ-концовъ моей диссертаціи о латинской азбукѣ, коею пользуются поляки, или разсудилъ, что изслѣдованіе языка, накоторомъ напечатана брошюра, есть, въ сущности, задача филологіи, а не нолиціи, я во всякомъ случаѣ опять почувствовалъ себя полноправнымъ русскимъ граждавиномъ, у котораго ничего предосудительнаго не найдено... Прошло нѣсколько времени. Наступила осень. И вотъ, въ одну прекрасную ночь, я увидѣлъ около своей кровати необыкновенно большого роста околодочнаго надзирателя со свѣчей въ рукахъ. Непріятное, я вамъ скажу, пробужденіе, но при нѣкотирой привычкѣ и особенно, когда твердо знаешь, что вотъ пройдетъ нѣсколько скучныхъ часовъ и тебѣ подтвердить, что ты полноправный русскій гражданинъ, у котораго ничего предосудительнаго не найдено; при этихъ, говорю, условіяхъ, претерпѣть можно. Итакъ,. я всталъ... Главнымъ изслѣдователемъ былъ опять новый типъ—ловкій, развязный, почти изящный капитанъ, на лицѣ котораго суровость предстоявшей ему миссіи умѣрялась присущею истинно свѣтскому человѣку благосклонностью. Заявивъ о цѣли своего посѣщенія, онъ прямо спросилъ: «Естьувасъ что-нибудь неподл ежащее?>—Ничего нѣтъ — «Скажите лучше сами, все равно найдемъ>. — Ищите —... Изо всѣхъ, видѣнныхъ мною изслѣдователей, капитанъ былъ наименѣе беззаботенъ насчетъ литературы. Онъ обнаружилъ короткое знакомство съ иностранною политикою, и, увидавъ портретъ Гарибальди. шутливо замѣтилъ: «Экъ вы его въ уголъ повѣсили, точно на Капреру сослали!» и при этомъ тщательно заглянулъ за портретъ. Но по дѣламъ внутренней политики, благоразумно не шелъ дальше еврейскаго вопроса. О писателяхъ или, по крайней мѣрѣ, о ихъ образѣ жизни имѣлъ не лишенное ясности представленіе. Такъ, на мой вопросъ о причинахъ столь учащенныхъ ночныхъ посѣщеній, онъ съ твердостью отвѣтилъ, что не знаетъ, но еслибы и зналъ, то не сказалъ бы, но тутъ же шутливо прибавилъ: «литераторы ведутъ сидячую жизнь, маленькое волненіе имъ время отъ времени полезно». Это была шутка свѣтскаго человѣка... Я ввелъ бы, однако, читателя въ заблужденіе, еслибы рекомендовалъ капитана совершенно свободпымъ отъ беззаботности насчетъ литературы. Но, обладая тактомъ свѣтскаго человѣка, онъ ловко обходилъ подводные камни, въ родѣ лейпцигскихъ изданій, дѣйствующаго законодательства о печати, латинской азбуки и проч. Замѣтивъ, что, перебирая вмѣстѣ съ необыкновенно большого роста околодочнымъ надзирателемъ библіотеку, капитанъ очень утомился, я сказалъ; « Капитанъ! вы видите, что неразсмотрѣнныхъ книгъ еще много, а такъ какъ васъ интересуютъ, повидимому, не самыя книги, а возможность найти въ нихъ какое-нибудь < не подлежащее) письмо, листокъ, рукопись, что-нибудь въ этомъ родѣ, то позвольте вамъ предложить такую мѣру: пусть городовые и понятые перелистываютъ книги— въ десять-двѣнадцать рукъ операція живо кончится». Капитанъ согласился, дѣло пошло, дѣйствительно, скоро, и я, наконецъ, дождался той минуты, когда капитанъ сѣлъ писать протоколъ. Протоколъ былъ слѣдующаго, примѣрно, содержанія: у такого-то ничего предосудительнаго не найдено, а потому онъ можетъ считать себя полноправнымъ русскимъ гражданиномъ, но съ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4