977 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 978 Петербургѣ, есть, разумѣется, и въ провинціи), тотъ не можетъ думать объ нхъ судьбѣ безъ ужаса. Безъ гроша денегъ, безъ тепдаго платья, безъ занятіЁ и почти безъ возможности найти таковыя, эти несчастные люди —точно растенія, вырванныя съ корнемъ и брошенныя на чуждую почву. Корни есть, вы это видите, значить, есть и силы, хотя и подточенный, а жить всетаки нечѣмъ. Будучи въ ссылкѣ, эти поди получали извѣстное пособіе отъ казны, болѣе, чѣмъ скромное, конечно, но съ освобожденіемъ они естественно лишаются и всякаго казеннаго попеченія, кромѣ развѣ полицейскаго надзора. Полагаю, что общество можетъ и должно избавить ихъ отъ голода, холода и всякихъ униженій не случайными, единичными подачками. IX. Ноябрь. Ахъ, какія сердитыя существа выскакиваютъ изъ подворотень «Новаго Времени» и «Берега» аккуратно каждый мѣсяцъ вслѣдъ за выходомъ номера < Отечественныхъ Записокъ»! И какъ мнѣ, бѣдному, всякійразъ отъ нихъ достается! Просто, писать страшно... Но самая моя большая бѣда въ томъ состоитъ, что я рѣшительно не могу догадаться, чего отъ меня эти сердитыя существа хотятъ и отчего они такъ сердиты. Радъ бы угодить, но не знаю чѣмъ. Вижу, что изъ себя люди выходятъ: и рвутъ, и мечутъ, и мимоходящихъ пѣной отъ злобы обдаютъ, а за что —неизвѣстно. Можно одно только понять: по предположенію сердитыхъ существъ, я долженъ имѣть въ запасѣ ужасно либеральный мысли, но... Но тутъ-то и начинается совершенно непонятный для меня сумбуръ. Выходить какъ-то такъ, что хотя я и долженъ имѣть ужасно либеральный мысли, но 1) ихъ вовсе не имѣю, 2) дѣйствительно ихъ имѣю, 3) прячу ихъ по свойственному мнѣ коварству, 4) прячу ихъ изъ трусости. Эти четыре предположеніи или утвержденія, не знаю, какъ назвать, комбинируются такъ и этакъ, сочетаются и разъединяются на разныя манеры. На все это я могъ бы сказать: ахъ, господа, ну, уличили вы меня въ ужасно либеральныхъ мысляхъ и въ неимѣніи таковыхъ, въ трусости и въ коварствѣ, ну уличили разъ, уличили два, но зачѣмъ же эта ежемѣсячная ярость? И если есть у васъ что-нибудь еще не высказанное, что могло бы объяснить эту ярость, то сдѣлайте одолженіе —откройтесь... На этомъ я могъ бы и покончить разговоръ съ сердитыми существами, періодичечески выскакивающими изъ подворотень «Новаго Времени» и «Берега». Но мнѣ хочется дать дѣлу другой оборотъ. Это зацѣпистое, если можно такъ выразиться, изслѣдованіе ужаснаго либерализма, гнѣздящагося или совершенно не гнѣздящагося, но долженствующаго гнѣздиться въ моей душѣ, по странной ассоціаціи представленій, вызываетъ въ моей памяти нѣкоторые образы и картины изъ недавняго прошлаго. Дѣло было лѣтомъ прошлаго 1879 года. Я жилъ на дачѣ. Чудесная, теплая, лунная ночь была, я долго гулялъ и, наконецъ, легъ спать. Но не успѣлъ еще и задремать, какъ въ дверь раздался сильный стукъ. Какъ былъ, не одѣтый, я подошелъ къ окну, отворилъ его и увидѣлъ толпу людей. При лунномъ освѣщеніи картина была довольно эффектная. Но мнѣ было не до художественныхъ эффектовъ, потому что въ ту же минуту, какъ я, на чей-то воиросъ, назвалъ себя, я почувствовалъ, что руки мои охвачены точно желѣзнымъ кольцомъ. Обязанность желѣзнаго кольца исправляли руки жандарма, стоявшаго у окна (оно было низко, аршина на два отъ земли). Напрасно объяснялъ я, что не думаю ни бѣжать, ни сопротивляться. Жандармъ держалъ крѣпко и даже не смотрѣлъ на меня, показывая мнѣ лишь свой профиль, одну румяную щеку и одинъ густо нафабренный усъ: взоръ же его, да, вѣроятно, и душа были устремлены въ ту сторону, гдѣ блистали при лунномъ освѣщеніи офицерскіе погоны. Но офицерскіе погоны также не внимали моимъ заявленіямъ и я только тогда освободился отъ желѣзнаго кольца, когда нежданнымъ гостямъ была отворена дверь. Жандармскій майоръ, нѣсколько жандармовъ солдата, становой приставъ, понятые крестьяне наполнили комнату... Первые шаги обыска были очень обидны для чувства нравственной брезгливости, но это —мимо. Съ теченіемъ времени оказалось, что господинъ майоръ, исполнявшій роль гдавнокомандующаго,очень, въ сущности, добродушный человѣкъ, но нѣсколько беззаботный насчетъ литературы. Отвлеченно говоря, въ этомъ нѣтъ большой бѣды, но въ данномъ случаѣ, при обыскѣ въ квартирѣ литератора, выходило довольно оригинально. Разумѣется, и рѣчи быть не могло объ томъ, чтобы господинъ майоръ зналъ меня, какъ литератора, хотя бы даже только по имени. Да и въ самомъ дѣлѣ, это уже было бы слишкомъ роскошно. Но всетаки... Такъ, напримѣръ, когда господинъ майоръ увидалъ книгу Рихарда фонъ-деръ-Альма «ТЬеоІодізсЬе Вгіеіе», то не безъ укоризны спросилъ, почему у меня имѣются лейпцигскія изданія. Пораженный этою идѳею, я нашелся только сказать, что въ Лейпцигѣ издается довольно много книгъ. Становой приставъ, знавшій, какъ оказалось, нѣмецкій языкъ, подтвердилъ мою мысль и, за-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4