951 СОЧИНЕШЯ Н. К. іМИХАЙЛОВСКАГО. 952 екая свобода, при своемъ зарожденіи, не осложнялась существенною помощью народу, который поэтому хладнокровно, а иногда даже сочувственно смотрѣлъ, какъ богиня свободы шаталась и падала съ своего пьедестала. Въ концѣ концовъ, только тогь подитическій порядокъ окажется непоколебимымъ, который не шарлатански, какъ это не разъ случалось въ Европѣ, а искренно и честно заинтересуетъ собою милліоны. Такимъ образомъ, и съ этой стороны теоретическихъ разсужденій о чуждыхъ намъ ■европейскихъ порядкахъ, мы привлекались все къ тѣмъ же интересамъ народа, какъ краеугольному камню политическаго мышленія. Обстоятельство это имѣло много чрезвычайно важныхъ результатовъ, изъ, которыхъ я отмѣчу только два. Во-первыхъ, славянофильство и западничество въ ихъ противорѣчіи оказались для насъ пройденною ступенью, къ которой мы можемъ относиться •съ полнѣйшимъ безпристрастіемъ, какъ къ чему-то закончившему свое земное поприще и похороненному. Славянофильство и западничество изжиты нами, мы переросли ихъ, такъ что попытки г, Достоевскаго и другихъ, такъ или иначе, вновь воздвигнуть •эти состарѣвшіяся знамена не имѣютъ для насъ, по крайней мѣрѣ, ровно никакого •значенія. Удивить, а тѣмъ паче напугать насъ картиною разрушенія наличныхъ европейскихъ порядковъ—нельзя. Самая мысль о томъ, чтобы произвести этою картиною какое-то потрясающее впечатлѣніе, есть просто смѣшная мечта, потому что воистину учѳнаго учить нечего. Все, даже стѣсненіе мысли и слова, практиковавшееся у пасъ до сегодня, способствовало тому, чтобы дать намъ въ руки хорошо отточенный ножъ анализа европейскихъ порядковъ, съ точнымъ, сознательнымъ отдѣленіемъ въ нихъ пшеницы отъ плевелъ. Въ этомъ смыслѣ мы не западники, но и не имѣемъ никакого повода чураться западничества. Съ другой стороны, ■однако, этотъ, именно этотъ самый анализъ предохранилъ насъ отъ славянофильскаго смѣшенія двухъ, совершенно различныхъ категорій—національнаго и народнаго. Мы не будемъ спорить, что въ томъ или друг омъ частномъ случаѣ эти категорій могутъ совпадать. Могутъ, конечно, могутъ, какъ прохожденіе Венеры между землей и солнцемъ можетъ совпадать съ рожденіемъ на землѣ великаго человѣка. Въ этомъ смысдѣ, мы не •славянофилы, но и не имѣемъ повода чураться славянофильства. Но мы твердо знаемъ также, что высшіе моменты націояальной славы могутъ не случайно, а причинно совпадать съ высшими же моментами ЗЗезправія народа; что колоссальное національное богатство можетъ создаваться цѣною страшной нищеты народа. Все это мы уже инстинктивно, почта болѣзненно чутко настороженнымъ чутьемъ слышимъ. Но не только инстинктомъ и чутьемъ слышимъ, а и разумомъ понимаемъ, со всею даже, если хотите, роскошью законченной теоретической системы. Но и не только чистымъ разумомъ, ибо безъ большого труда можемъ обставить свои положенія цѣлой коллекціей историческихъ и статистическихъ иллюстрацій. Таковъ одинъ результатъ того обстоятельства, что интересы народа стали для насъ краеугольнымъ камнемъ политическаго мышленія. Другой результатъ не менѣе характеренъ. Скептически настроенные по отношешю къ принципу свободы, мы готовы были не домогаться никакихъ правъ для себя; не привилегій только, объ этомъ и говорить нечего, а самыхъ даже элементарныхъ параграфовъ того, что въ старину называлось естественныиъ правомъ. Мы были совершенно согласны довольствоваться въ юрвдическомъ смыслѣ акридами и дикимъ медомъ и лично претерпѣвать всякія невзгоды. Конечно, это отреченіе было, такъ сказать, платоническое, потому что намъ, кромѣ акридъ и дикаго меда, никто ничего и не предлагалъ, но я говорю о настроеніи, а оно именно таково было и доходило до предѣловъ, даже мало вѣроятныхъ, объ чемъ въ свое время скажетъ исторія. «Пусть сѣкутъ, мужика сѣкутъ же» —вотъ какъ, примѣрно, можно выразить это настроеніе въ его крайнемъ проявленіи. И все это ради одной возможности, въ которую мы всю душу клали; именно возможности непосредственнаго перехода къ лучшему, высшему порядку, минуя среднюю стадію европейскаго развзтія, стадію буржуазнаго государства. Мы вѣрили, что Россія можетъ проложить себѣ новый историческій путь, особливый отъ европейскаго, причемъ опять-таки для насъ важно не то было, чтобы это былъ какой-то національный путь, а чтобы онъ былъ путь хорошій, а хорошимъ мы признавали путь сознательной, практической пригонки національной физіономіи къ интересамъ народа. Предполагалось, что нѣкоторые элементы наличныхъ порядковъ, сильные либо властью, либо своею многочисленностью, возьмутъ на себя починъ проложенія этого пути. Это была возможность. Теоретическою возможностью она остается въ нашихъ глазахъ и до сихъ поръ. Но она убываетъ, можно сказать, съ каждымъ днемъ. Практика урѣзываетъ ее безнощадно, сообразно чему наша программа осложняется, оставаясь при той же конечной цѣли, но вырабатывая новыя средства.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4