949 ЛИТЕРАТУ РПЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 950 Мы въ самомъ сѳрдцѣ вопроса, читатель, не смотря на комическій элементъ, который поневолѣ просится на бумагу, когда рѣчь идѳтъ объ апокалипсическихъ прорицаніяхъ г. Достоевскаго. Мы въ самомъ сѳрдцѣ вопроса, ибо онъ въ томъ, именно, и состоитъ, что г. Достоевскій, толкующій нынѣ о вредоносности европейскаго <просяѣщенія> и европейскихъ политическихъ формъ, ни единымъ словомъ не протестовалъ противъ водруженія у насъ европейскихъ экономпческихъ норядковъ. Водруженіе это происходитъ уже давно, подвинулось весьма далеко, а г. Достоевскій, разсыпая во всѣ стороны блистательные лучи своей геніальности и оригинальности, не замѣчалъ этого, и только теперь, да и то единственно въ пику Европѣ, говоритъ: «не можетъ одна малая часть человѣчества владѣть всѣмъ остальнымъ человѣчествомъ, какъ рабомъ, а вѣдь для этой единственной цѣли слагались до сихъ поръ всѣ гражданскія учрежденія Европы). Я помню, что нмѣлъ удовольствіе обращать вниманіе г. Достоевскаго на это обстоятельство, когда писалъ о его «свиньяхъ» —<Бѣсахъ> тожъ. Помню также, что выразился при этомъ приблизительно такъ: свобода великая и соблазнительная вещь, но мы не хотимъ свободы, если она, какъ было въ Европѣ, только увеличить нашъ вѣковой долгъ народу. Хотя меня за это изъ нѣкоторыхъ подворотень, по прелестному выраженію г. Г. У., н «хватали за икры», но я твердо знаю, что выразилъ одну изъ интимнѣйшихъ и задушеввѣйшихъ идей нашего времени; ту именно, которая придаетъ- семидесятымъ годамъ оригинальную физіономію и ради которой они, эти семидесятые годы, принесли страшныя, неисчислимыя жертвы, объ чемъ, впрочемъ, говорить еще рано. Выходитъ, значитъ, что не г. Достоевскому насъ учить, особливо, если онъ нашу же идею заливаетъ деревяннымъ масломъ изъ лампадки, въ которую и мухи попали, и разная другая нечисть. А наше дѣло вотъ какъ происходило. Мы начали работатъ головой и сердцемъ въ темную ночь, когда говорить о прелестяхъ свободныхъ учрежденій не полагалось, а про себя размышлять о нихъ можно было развѣ только въ интересахъ чистой истины, что по малой мѣрѣ, скучно. Мы знали, что свобода придетъ, какъ всякій знаетъ, что, утромъ взойдетъ солнце и освѣтитъ добрыхъ и злыхъ, но утро было такъ далеко, а непосредственная пища для ума и 'сердца была такъ необходима. Естественно было искать задачъ, достаточно широкихъ, чтобы онѣ могли утолить жажду идеала, и достаточно близкихъ, чтобы пробы рѣшѳнія ихъ были возможны при наличныхъ условіяхъ. Такая задача сама собой встала передъ нами въ, видѣ многомилліонной сѣрой массы народа. Это. разъ. Далѣе,какъ тѣ «умные люди» въ Европѣ ѵ о которыхъ упоминаетъ г. Достоевскій, такъ и наши, русскіе умные люди давно уже прк учили насъ не давать іЕавуру и парламентаризму» цѣны выше той, которой они, дѣйствительно, стоютъ. Къ такой же строга, справедливой оцѣнкѣ этихъ вещей мы приходили и путемъ собственныхъ наблюденШ; и размышленій. Европейская исторія и европейская наука съ одинаковою ясностью^ убѣждали насъ, что свобода, какъ безусловный принципъ, плохой руководитель, ибо,, подобно всякому абсолюту, всякой попыткѣ. подняться выше условій человѣческой природы, источена внутреннимъ противорѣчіемъ. Мы убѣждались, что такъ называемая,, полная экономическая свобода есть, въ сущности, только разнузданность крупныхъ экономичѳскихъ силъ и фактическое рабства силъ малыхъ. Аналогичный результата получался при перенесеніи вопроса въ чисто теоретическія сферы иредѣловъ и методовъ, познаванія, что, впрочемъ, въ настоящую минуту для насъ не интересно. Наконецъ, что касается политической свободы, то она оказывалась, дѣйствнтельно, солнцемъ, но только солнцемъ, а это хоть и очень, беапредѣльно много въ экономіи земного шара, но вовсе ужъ не такъ много въ своеобразной экономіи человѣческихъ идеаловъ: е& ІеисЫеі; сііе Зоппе йЬег Ъбз' иші диі'. Политическая свобода безсильна измѣнить взаимныя отношенія наличныхъ силъ въ средѣ. самаго общества, она можетъ только обнаружить ихъ, вывести на всеобщее позорище, а вмѣстѣ съ тѣмъ, слѣдовательно, придать большую яркость, обострить эти отношенія. Такъ разсуждали мы, а въ силу этихъ разсужденій наша щепетильность, наше даже презрительное отношеніе къ «Кавуру и парламентаризму» были вполнѣ естественны. Это было совсѣмъ не повтореніѳ басни о лисицѣ и виноградѣ, отнюдь нѣтъімы съ глубочайшею искренностью признавали виноградъ хорошимъ, но зеленымъ, да онъ таковъ и въ дѣйствительностп. Оцѣнивая политическую свободу, какъ таковую, даже не съ точки зрѣнія какого-нибудь иного,, болѣѳ обширнаго принципа, мы не могли не замѣтить періодически повторяющагося въ, Европѣ и особенно въ быстро живущей Франціи страннаго круговращенія: политическая свобода, купленная иногда цѣною цѣлаго океана крови, падала отъ ничтожнаго толчка Бонапарташн'.тгругрго, охочаго до власти человѣка, уі^ФШІЬкъ вйбвь'.зед ниматься со страшными ^^шй^в-.г^тавновь/ падать. Этотъ тбмительныйнруговоротъ объясняется тѣмъ, '.что ни. разу- еще политичеВладиміршагоГубернсияго Зедства.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4