1)45 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 946 тель абсолютной монархіи, онъ посыладъ ■своихъ солдата умирать за этотъ принципъ. Такимъ образомъ, не народъ служилъ Европѣ, а императоръ Павелъ, да и не Евронѣ ■вовсе, а монархическому принципу. Усмиреніе венгровъ объясняется точно также, о ч(з 5іъ, вцрочемъ, даже распространяться совѣстно, до такой степеня это элементарно. А карточные домики строить, конечно, можно; «представлять себѣ всю Россію лишь въ начальствѣ» тоже можно. Но требовать себѣ за это титула «восторженнаго любителя народа» не годится, не дадутъ. Ибо народъ иашъ даже нп чуточки своего «духа» не вкладывалъ въ дѣло возстановленія австрій- •скаго господства надъ мятежной Венгріей. И. думалъ онъ при этомъ не о «служеніи», а о «службѣ», съ горькими слезами отправляя на эту службу своихъ сыновей и братьевъ. Чего-нибудь да стоютъ эти слезы, господинъ, именующій себя восторженнымъ любителемъ народа я изъ за начальства не видящій этого самаго народа! Такъ вотъ какова «придирка» г. Достоевскаго. Моя придирка будетъ гораздо проще, какъ читатель не замедлить и самъ убѣдиться. Личныхъ уколовъ у меня вовсе не будетъ, я надѣюсь, потому что гг. Градовскій и Достоевокій мнѣ разными своими сторонами почти одинаково чужіе люди; собственно ихъ препирательствомъ я ни мало не задѣтъ, а потому и къ эффектамъ, отводящимъ глаза отъ предмета спора, мнѣ тоже прибѣгать нѣтъ надобности. Многое въ ихъ полемикѣ я даже признаю совершенно неприкосновеннымъ, а именно всю ту часть ея, въ которой противники препираются, стоя на общей имъ обоимъ почвѣ христіан- 'Ства. Но и за вычетомъ этого пункта остается всетакн много любопытнаго, много такого, къ чему можно и стоитъ придраться. Довольно натурально, что г. Достоевскій преувеличиваетъ значеніе своей рѣчи, доходя въ этомъ направленіи даже до комизма — такова уже человѣческая слабость. Со стороны дѣло, конечно, лучше видно, но было бы всетакн и напраснымъ, и ненужнымъ трудомъ разочаровывать г. Достоевскаго, еслибы не одно чрезвычайно важное и чрезвычайно любопытное обстоятельство. Почтенный романиста считаетъ «слишкомъ серьезнымъ» тотъ момента пушкинскаго праздника, въ которомъ онъ игралъ такую видную роль. Серьезность этого момента состояла въ томъ, что подъ вліяніемъ .рѣчи г. Достоевскаго «ярко и ясно объявились люди, которые жаждутъ подвига, утѣшающей мысли, обѣтованія дѣла. Значить, не хочетъ уже общество удовлетворяться однимъ только наіпимъ либеральнымъ хихиканьемъ надъ Россіей, значитъ, мерзить уже ученіе о вѣковѣчномъ безсиліи Россіи! Одна только надежда, одинъ намекъ—и сердца зажглись святою жаждою всечеловѣческаго дѣла, всебратскаго служенія и подвига». Эти «новые элементы» упоминаются и еще въ одномъ мѣстѣ, именно въ самомъ началѣ отвѣта г. Градовокому, и тоже въ сопоставленіи «съ либеральнымъ подхихикнваніемъ надъ всякимъ словомъ надежды на Россію». Кромѣ, однако, «либераловъ» или «русскихъ евроиейцевъ» и «новыхъ элементовъ», есть еще у насъ «Нушкинъ. Хомяковъ, Самарины, Аксаковы», которые начали «толковать о настоящей сути народной (до нихъ хоть и толковали о ней, но какъ-то классически и театрально). И когда они начали толковать о < народной правдѣ», всѣ смотрѣли на нихъ, какъ на эпилептиковъ и идіотойъ, имѣющихъ въ идеалѣ «ѣсть рѣдьку и писать донесенія». Мимоходомъ сказать, я что-то не помню, чтобы на Хомякова, Аксаковыхъ, Самариныхъ, а тѣмъ болѣе на Пушкина, смотрѣли, какъ на эпилептиковъ и идіотовъ, да, конечно, и г. Достоевскій не помнить. Это онъ такъ, для красоты и энергіи слога, а также для удобства полемики; ну, и пусть его. Гораздо любопытнѣе классификація нашей интеллигенціи, состоящей, значитъ, изъ хихикающихъ либераловъ, преклоняющихся передъ Европой и безнадежно махнувшихъ рукой на все русское, новыхъ элементовъ, объявившихся послѣ рѣчи г. Достоевскаго, и Пушкина, поставлеанаго за одну скобку съ славянофилами. Классификація, мнѣ кажется, несовсѣмъ обстоятельная, потому что, напримѣръ, я рѣшительно не знаю, въ которую изъ трехъ рубрикъ надо помѣстить Гоголя, «съ незримыми слезами сквозь зримый смѣхъ», или Некрасова «съ музой мести и печали > и «ненавидящею любовью», или гр. Льва Толстого съ невѣріемъ въ евроиейскій прогрессъ, или даже самого Хомякова съ его рѣшительнымъ утвержденіемъ, что родная земля «всякой мерзости полна». Недоумѣваю также, куда пристроитъ г. Достоевскій всю ту мелкую сошку, которая, хоть, напримѣръ, въ «Новомъ Времени» ежедневно презираетъ Европу и хихикаетъ надъ хихикающими. Правда, эта мелкая сошка лѳпечетъ сегодня одно, а завтра столь жо азартно другое, но всетакн мѣсто подъ луной занимаетъ, а, между тѣмъ, хихикающими либералами себя не признаетъ, а «новыми элементами» ее г. Достоевскій самъ, разумѣется, не назоветъ. Кстати, о «Новомъ Времени». Газета эта еще недавно поддакивала таинственному спутнику г. Суворина, о которомъ я нисалъ въ предъидующемъ нумерѣ «Отечест-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4