941 ЛИТЕРАТУРИЫЯ ЗАМѢТЕИ 1880 Г. 942 ковать, тогда можно бы было разсуждать, дѣйствительно-ли это слово новое; а если новое, то хорошо-ди оно. Но вѣдь ничего подобнаго нѣтъ... До какой, въ самомъ дѣлѣ, степени господа комментаторы мѣшаютъ г. Достоевскому, можно видѣть изъ слѣдующаго примѣра. Почтенный романистъ говоритъ, между прочимъ, что «для настоящаго русскаго Европа я удѣлъ всего великаго арійскаго племени также дороги, какъ и сама Россія, какъ и удѣлъ своей родной земли, потому что нашъ удѣлъ и есть всемірность, и не мечемъ пріобрѣтенная, а силой братства и братскаго стремленія нашего къ возсоединенію людей». Объ арійскомъ племени и еще гдѣ-то говорится съ такою же опредѣленностью. Сообразно этому, въ «Дневникѣ писателя» г. Достоевскій шлетъ весьма ядовитую пику «жидамъ>. Это послѣдовательно. Еслибы «жиды» принадлежали къ великому арійскому племени, то г. Достоевскій не сказалъ бы объ нихъ ничего ядовитаго, ибо мы русскіе, призваны не къ ядовитостямъ насчетъ инородцевъ, а напротивъ, къ братскому возсоединенію людей. Однако, этотъ «удѣлъ» нашъ, по мысли г. Достоевскаго, не простирается за предѣлы великаго арійскаго племени, а такъ какъ «жиды» —семиты, то имъ можно всякую пакость сказать и учинить. Мысль очень оригинальная, но нѣсколько невыясненная, да и то, собственно говоря, не выяснены самые пустяки, а именно причины ограниченія нашей всемірности арійскимъ племенемъ. Немножечко бы еще подождать, предоставпвъ г. Достоевскому возможность безпрепятственнаго размышленія среди всеобщаго благоговѣйнаго молчанія, и онъ, разумѣется, все это уяснилъ бы сначала самому себѣ, а иотомъ и остальному человѣчеству. Но вотъ выскакиваетъ «Берегъ» съ неудержимымъ стремленіемъ наложить на «Дневникъ писателя» клеймо своего сочувствія и, въподтвержденіе (замѣтьте!) идеи г. Достоевскаго, излагаетъ слѣдующее: «Безъ этой объединяющей, умиротворяющей силы развѣ ужился бы нашъ народъ со всѣми тѣми разнообразными племенами, который какъ кольцомъ окружаютъ его со всѣхъ сторонъ. Находясь въ центрѣ, руссвій одинаково дружитъ и съ финномъ, и съ эстомъ, и съ литовцемъ, и съ цыганомъ, съ черкесомъ, киргизомъ, калмыкомъ, китайцемъ, чукчей, самоѣдомъ, лапландцемъ, со всѣми, однимъ словомъ, народами и народцами, которые окружаютъ его или живутъ среди его, какъ, напримѣръ, татары, евреи, нѣмцы» («Берегъ», 17-го августа). И выходитъ простое, самое заурядное хвастовство во-первыхъ, а во-вторыхъ, извращается оригинальная мысль г. Достоевскаго, который финновъ, евреевъ, татаръ, чукчей и прочихъ, не принадлежащихъ къ великому арійскому племени, вовсе не имѣлъ въ виду и всегда можетъ быть готовъ даже собственноручно имъ какую-нибудь пакость сдѣлать во славу Божію. Какая же это, спрашивается, помощь или поддержка г. Достоевскому? Никакой помощи нѣтъ, а толыяз съ толку мыслителя сбиваютъ, не даютъ ему обдуматься и высказаться. На счетъ инородцевъ не-арійскаго происхожденія у г. Достоевскаго есть, очевидно, особое мнѣніе, за геніальность котораго ручаются, вопервыхъ, самый фактъ ограниченія «всемірности» арійскимъ племенемъ, а, во-вторыхъ, нѣкоторые прецеденты. Всѣ, безъ сомнѣнія, помнятъ геніальную простоту, съ которою г. Достоевскій въ «Дневникѣ писателя» же разрѣшалъ восточный вопросъ. Онъ тогда тоже прорйдалъ и именно прорицалъ, что мы возьмемъ Константинополь и что все это пропзойдетъ чрезвычайно просто. Помните, писалъ онъ, какъ съ Казанью было; взяли русскіе Казань и татары стали торговать мыломъ и халатами; такъ и съ Константинополемъ будетъ. Прорицаніе немножко не осуществилось, но дѣло не въ зтомъ, не всякое же лыко въ строку, а дѣло въ томъ, что вотъ какъ съ не-арійцами надлежитъ поступать: не братствомъ ихъ подчивать и не «возсоединеніемъ», а стунай-ко, дескать, свиное ухо, мыломъ торговать! По всѣмъ этимъ причинамъ, я утверждаю, что о «Дневникѣ писателя» толковать не стоитъ. Но «придраться» къ «Дневнику писателя» можно, что я и собираюсь сдѣлать. Я сдѣдую въ этомъ отношеніи примѣру самого г. Достоевскаго, который даже озаглавилъ часть «Дневника писателя» такъ: «Придирка къ случаю». Но это, собственно говоря, не придирка къ случаю, а весьма тщательный отвѣтъ профессору Градовскому, напечатавшему въ газетѣ «Голосъ» критическую статейку о рѣчи г. Достоевскаго. Подъ тщательностью отвѣта я разумѣю, однако, не то, чтобы въ антикритикѣ почтеннаго романиста не было никакого неряшества мысли. Напротивъ, его тамъ, какъ и всегда у г. Достоевскаго, вдоволь. Но тамъ есть также нѣкоторые ходы и подходы, тщательно обдуманные въ низменно полемическомъ смыслѣ личныхъ уколовъ, болѣе или менѣе чувствительныхъ, и эффектовъ, болѣе или менѣе удачно заслоняющихъ самый предметъ спора. (Люди, помадящіеся деревяннымъ масломъ, вообще нерѣдко обнаруживаютъ это искусство). Вотъ одинъ образчикъ • полемическихъ пріемовъ г. Достоевскаго, ни мало не исключающихъ логическаго неряшества, одинъ, на пробу. ІІі і ■!! Чі 1 .'Г 4' 1 I 4:і
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4