933 ЛИТЕР АТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 934 ■газетное гешефтмахерство, нельзя смотрѣть, ■какъ на выраженіе общественнаго мнѣнія. За общественное мнѣніе можетъ быть признаваемо только мнѣніе, выражаемое людьми -или даже корпораціями людей, получившими для этого особое полномочіе отъ общества а пользующимися особою его довѣренностью. Только на мнѣніе, ими высказывамое, можетъ опереться общество, какъ на своего вожака и руководителя. Дѣло политической свободной печати въ томъ только и можетъ состоять, чтобы, поддерживая и развивая мнѣніе, такимъ образомъ высказываемое, содѣйствовать его распространенію среди общества и укорененію въ общественномъ сознаніи. Безъ обезпеченія же способовъ выраженія такому мнѣнію, свободной политической печати, собственно говоря, нечего дѣлать, и <самое существованіе ея немыслимо». Затѣмъ... Затѣмъ произошло нѣчто, въ аашей литературѣ весьма обыкновенное. Но зсетаки въ минуту разсужденій о свободной печати, о ея высоко мъ зпаченіи и назначеніи, въ такую минуту, это, въ сущности, заурядное и мелкое происшествіе, право, .даже неожиданно/ Происшествій было, впрочемъ, два. Во-первыхъ, < Новое Время »рипостировало «Молвѣ» съ обычною своею на- 'ходчивостью въ томъ смыслѣ, что «Молва» есть чучело или пугало. Полемика въ такомъ -родѣ продолжалась нѣсколько дней, но, послѣ аеоднократнагоразвитія этойостроумнойтемы. -г. Суворипъ неожиданно заявилъ: «Я совершенно раздѣляю взглядъ < Молвы», что вполнѣ ^свободная печать возможна только при вполнѣ свободныхъ и укрѣпившихся политичѳскихъ учрежденіяхъ, но достаточно свободная печать возможна всегда («Новое Время» 27-го іюля). Я понимаю даже самую рѣзкую полемику, если она вытекаетъ изъ ■вполнѣ опредѣлившихся убѣжденій, передуманныхъ самостоятельно, вошедшихъ въ плоть и кровь человѣка. Но назвать людей чучелами или пугалами только для того, чтобы, по прошествіи нѣсколькихъ дней, съ ними «совершенно» согласиться, это, воля ваша, ужъ черезчуръ. Натурально, что иного возьметъ раздумье: какіе же это дѣятели свободной политической печати! какіе выразители и руководители общественнаго мнѣнія!.. Другое происшествіе состояло въ томъ, что нѣкоторые органы печати, правда, ужъ «овсѣмъ послѣдняго разбора, прослышавъ откуда-то, что собесѣдникомъ г. Суворина было лицо, власть надъ литературой имѣющее, накинулись на газету < Молва» не только за то, что она говорила, но и за то, -«ъ кѣмъ она осмѣлилась не соглашаться! И -это, замѣтьте, въ виду заявленія этого саліаго лица, что лптературѣ должна быть предоставлена безусловная свобода обсужденія дѣйствій и мнѣній представителей администрации! Людямъ говорятъ: обличайте, крптикуйтѳ, это ваше право и ваша обязанность, а они холопски хохочутъ или столь же холопски негодуютъ: ишь, дескать, кого критиковать вздумалъ! Такая глубина холопства, конечно, тоже не особенно способна убѣдить кого слѣдуетъ, что настала пора свободной печати... Но за то, еслибы люди, власть имѣющіе, пожелали сыграть комедію и даровать свободу печати съ тѣмъ, чтобы, въ сущности, вовсе не давать ея, то-есть, чтобы она отнюдь не была вѣрнымъ, прочнымъ и энергическимъ выраженіемъ общественнаго мнѣнія, то они на многихъ могли бы разсчитывать: найдутся такіе представители печати, которые будутъ болтать зря, что на языкъ попадетъ, сегодня одно, завтра другое, замѣняя силу внутренняго убѣжденія яркостью выраженій «чучело» или «пугало»; найдутся и такіе, которые просто не возьмутъ свободы, скажутъ: «вы наши отцы; мы ваши дѣти! Гдѣ ужъ намъ!»,.. Къ счастію, на этихъ двухъ сортахъ людей свѣтъ не клиномъ сошелся. Свобода печати несомнѣнно вызоветъ на поприще политической литературы иныя силы, нынѣ удерживаемыя отъ нея въ сторонѣ, какъ непригляднымъ положеніемъ печати непосредственно, такъ и искусственнымъ сосредоточеніемъ политической печати въ рукахъ людей, случайно ею овладѣвшихъ. Будутъ, конечно, и не шатуны, и не холопы. А, можетъ быть, и наличныя силы какъ- нибудь перевоспитаются. Безобразное шатаніе, съ градомъ ругательствъ сожигающее сегодня то, передъ чѣмъ еще вчера разбивался лобъ, кромѣ личныхъ свойствъ шатуновт, зависитъ еще отъ отсутствія у насъ струй общественной жизни, достаточно с ильны хъ и опредѣленныхъ, чтобы безповоротно увлекать слабыхъ людей въ ту или другую сторону. Ну, а народятся же когда-нибудь такія струи! Не вѣчно же русская общественная жизнь будетъ представлять собою киселеобразную массу, готовую принять любую форму по желанію даже не особенно искусной кухарки. Что же касается холопства, то, при болѣе или менѣе продолжительномъ дѣйствіи подходящихъ условій, и холоаъ можетъ эмансипироваться, облагородиться. Вы скажете, что это мечта. Можетъ быть, и мечта, но, во всякомъ случаѣ, какъ ни дрянно многое въ текущей литературѣ, но литература сама по себѣ стоитъ выше всего этого. Русская литература особенно; относительно, разумѣется, говоря. Это требуеть поясненія. Въ чужихъ краяхъ испоконъ вѣка суще30*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4