927 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 928 наго и либеральнаго человѣка, котораго ему Богъ посладъ въ спутники. Къ сожалѣнію, характеристика эта очень похожа на сапоги въ смятку. Спутникъ г. Суворина «крѣпко стоялъ на своихъ убѣжденіяхъ, что въ наше время всего рѣже встрѣчается, какъ извѣетяо>, прибавляетъ Незнакомецъ: —больлинство «качается». Однако, худа никакого въ этомъ нѣтъ, ибо «не качаются только прямолинейные», которымъ «ничего не стоитъ повторять извѣстныя либеральный фразы, брать готовое и говорить, что лучше ничего не выдумаешь». Спутникъ г. Суворина былъ не таковъ: «онъ не былъ ни западникомъ, ни славянофиломъ, не держалъ у себя въ карманѣ ни Гнейста, ни Кошелева, но старался проложить практическій путь улучшеніямъ мѣрами постепенными». Изъ этой характеристики видно, что просвѣщенный и либеральный земепъ, съ одной стороны, «крѣпко стоялъ на своихъ убѣжденіяхъ», но съ другой стороны, кажется, и «качался», что, впрочемъ, одинаково хорошо, хотя и еопоставляется въ качествѣ противоположнаго. Это выходитъ какъ будто немножко нескладно. Не совсѣмъ также попятно, почему западничество и славянофильство исключаютъ «практическій путь постепенныхъ мѣръ». Но оставимъ эти маленькія несообразности, равно какъ и самого г. Суворина, въ покоѣ. Онъ—человѣкъ, извѣстный своей прыткостію, за нимъ не угоняешься. Еще недавно, напримѣръ, онъ съ большою пылкостью видѣлъ ключъ къ уразумѣнію всей русской исторіи въ земскомъ соборѣ, ну, а нынѣ понимаетъ русскую исторію уже не такъ. Обратимся лучше къ его спутнику, серьезно отмѣтивъ изъ рекомеидаціи г. Суворина только одну черту: «единственный вопросъ, который онъ рѣшаіъ радикально — это свобода печати; онъ ее признавалъ полностью, безъ всякихъ урѣзокъ». Читатель понимаетъ волненіе всякаго литературнаго сердца при подобныхъ «рѣчахъ», особливо, если правда, что ихъ произиоситъ то <лицо, отъ котораго стоитъ въ зависимости эта самая свобода печати». Невѣроятнаго тутъ ничего нѣтъ. Въ Евронѣ ни одинъ государственный человѣкъ не откажетъ журналисту въ изложеніи своихъ взглядовъ на какой-нибудь практическій вопросъ, подлежащій разрѣшенію. А что вопросъ о свободной русской печати подлежитъ разрѣшенію, это несомнѣнно. Инедаромъ все настойчивѣе и настойчивѣе идутъ слухи о предстоящемъ въ самомъ скоромъ времени коренномъ пересмотрѣ дѣйствующаго законодательства о печати. Въ газеты уже проникло извѣстіе о назначеніи соотвѣтственной комиссіи подъ предсѣдатель- «твомъ графа Валуева, при членахъ: графѣ Лорисъ-Меликовѣ и гг. начальникѣ главнаго управленія по дѣламъ печати Абазѣ, министрѣ народнаго просвѣщенія Сабуровѣ, министрѣ внутреннихъ дѣлъ Маковѣ, съ допущеніемъ въ коммиссію представителей печати. На нашей улицѣ, значитъ, праздиикъ, а наша улица, замѣтьте это хорошенько, читатель, есть вмѣстѣ съ тѣмъ и ваша улица, о чемъ, впрочемъ, подробнѣе рѣчь будетъ ниже. Вотъ что говорилъ спутникъ г. Суворина: «Чего бояться? Обличеиій? Но кому же они страшны —неужели принципамъ, основамъ, какъ у насъ говорятъ? Ни мало. Я дѣло понимаю такъ, что госиода, высоко и низко стоящіе на ступеняхъ административной лѣстницы, боятся обличеиій и порицаній единственно ради своего самолюбія и спокойствія, по совсѣмъ не ради принциповъ. Развѣ порицаніе дѣйствій не только губернскаго, но и столичнаго сановника колеблстъ какія-пибудь основы, какіе-нибудь принципы? У насъ говорятъ: да, колеблетъ, «обаяше власти». Но эта фраза ровно ничего собою не обозначаетъ, ибо и безъ всякой печати никто не повѣритъ, что адмииистрація состоитъ изъ аигеловъ, песпособяыхъ ничѣмъ провиниться пи передъ законами, ни передъ общественною совѣстью, ни передъ долгомъ, налагаемымъ службой!.. Подпольная печать, совершенно безвредная для самолюбій администраторовъ, колеблетъ принципы, колеблетъ основы, иодрываетъ именно то, что сохранить необходимо. Важенъ не тотъ или другой администраторъ, а важны общіе государственные и общественные принципы. Ихъ защищать необходимо... Еслибы отъ меня зависѣло, я попробовалъ бы полную свободу печати... Попробовалъ бы, но совершенно искренно. Я закрылъ бы глаза на ея отступленія даже отъ здраваго смысла, не только отъ здравыхъ понятій о государствѣ и обществѣ, который раздѣляетъ большинство населенія. Думаю, что перемололось бы... По моему мнѣнію, почти нѣтъ выхода между печатью свободною и печатью строго подцензурною: что нибудь одно, но не середина. Середина уже доказала, что она безсильна... Развѣ вы не знаете, что мысль вѣчно ищетъ выхода, что чѣмъ рѣзче ее сдавливаютъ, тѣмъ рѣзче она проявляется, какъ скоро находить какую-нибудь лазейку». Затѣмъ, просвѣщенный и либеральный земецъ объяснилъ, какъ онъ понимаетъ недавнюю исторію русской литературы. По его мнѣнію, цензура шестидесятыхъ годовъ, строго блюдя за литературною неприкосновенностью личностей отдѣльныхъ администраторовъ, тѣмъ самымъ вызвала менѣеопредѣленныя, но за то и болѣе общія на-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4