925 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 926 ко, и такъ, что и Иванъ, и Сидоръ, и Егоръ, и всякій или почти всякій, человѣческое имя носящШ, не могутъ безъ волненіа внимать однѣиъ и тѣмъ же рѣчамъ, какъ бы ни было ихъ значеніе темно иль ничтожно. Разно они ихъ понимаютъ. разное содержаніе въ нихъ вкладываютъ, изъ за этого разваго иониманія рѣки чернилъ, если не крови, ироливаютъ, но всетаки такъ или иначе одинаково волнуются. Такое единогласіе въ волненіи можетъ объявляться но такимъ иоводамъ, которые сами по себѣ выѣденнаго яйца не стоютъ, но по обстоятельствамъ времени и мѣста получаютъ чрезвычайно острый характеръ. Великая, напримѣръ, истина что дважды два четыре, великая и безспорная, одна изъ тѣхъ, на которыхъ міръ стоитъ, но, собственно какъ поводъ для волненія, она, разумѣется, нѳ стоитъ выѣденнаго яйца. Кто ее отрицаетъ, тотъ даже не глупецъ и не невѣжда, а нѣчто, ниже всякаго возможнаго уровня лежащее. -Значитъ, и волноваться тутъ не изъ чего! Это при обыкнивенныхъ условіяхъ. Но можно себѣ представить такія обстоятельства, что и такимъ рѣчамъ, какъ <дважды два четыре», Иванъ, Егоръ и Сидоръ внимаютъ съ одинаковымъ волненіемъ. Чѣмъ, впрочемъ, рисовать гипотетическую и даже, можно сказать, совершенно фантастическую картину волненія изъ- за таблицы умноженія, напомню лучше, какъ недавно «Новое Время» и «Молва», а вмѣстѣ съ ними, ■безъ сомнѣнія, весь читающій и тѣмъ паче весь пишущій людъ, волновались изъ-за рѣчей, значеніе которыхъ, можетъ быть, не совсѣмъ ничтожно, но въ достаточной степени темно. Катался г. Суворинъ по Водгѣ на пароходѣ, разныхъ людей встрѣчалъ и разные разговоры съ ними велъ. Разговоры, надо думать, все больше бездѣльные были, но одинъ дѣльный выдался. Передавая его содержаніе, г. Суворинъ такъ и озаглавилъ >свой фельетонъ; « Дѣльный разговоръ», чтобы, значитъ, никакого сомнѣнія не было, что се левъ, а не собака, дѣльный, а не бездѣльный разговоръ. Собесѣдникомъ г. Суворина былъ «одинъ изъ просвѣщеннѣйшихъ и наиболѣе либеральныхъ нашихъ земцевъ». Разговоръ, во всякомъ случаѣ, интересный былъ. Альфою и омегою его, первымъ и иослѣднимъ словомъ была свободная печать. Что печати приличествуетъ свобода, это —истина, хоть и не столь очевидная, какъ дважды два четыре, но всетаки одна изъ гѣхъ, проповѣдывать который даже немножко стыдно. Аргументы въ пользу свободы печатнаго слова до такой степени •общеизвѣстны и до такой степени азбучны. что надо обладать извѣстнымъ мужествомъ, чтобы выступить на стогны и торжища съ повтореніемъ ихъ. Особенно это трудно нашему брату журналисту. Онъ можетъ кричать и стонать, какъ кричитъ и стонѳтъ голодный человѣкъ: <я ѣсть хочу!» но понятно, что голодный человѣкъ не станетъ, просто не можетъ аргументировать, что, дескать, организмъ требуетъ пополненія убыли пластическаго матеріала и т. д. Подобныя истины умѣстны лишь въ курсахъ физіологіи. Точно также авторъ какого-нибудь ученаго трактата по государствовѣдѣнію можетъ съ удобствомъ собрать во-едино всѣ аргументы въ пользу свободы печати, но журналисту трудно доказывать то, что для него столь же осязательно, какъ любая аксіома. Собесѣдникомъ г. Суворина былъ не журналиста, а «одинъ изъ просвѣщеннѣйшихъ и наиболѣе либеральныхъ земцевъ», и потому, что касается свободы печати, онъ, не конфузясь, могъ доказывать, что дважды два четыре. Натурально, однако, что въ развитіи своей аргументаціи онъ долженъ былъ затрогивать разные, на первый взглядъ побочные, якобы не имѣющіе отношенія къ литературѣ вопросы, и потому рѣчи его вышли не столь ужъ безапелляціонно непреложны, какъ таблица умноженія. Г. Суворинъ съ очевиднымъ волненіемъ передаетъ эти рѣчи. «Молва» ихъ выслушала съ такимъ же волненіемъ и, повторяю, навѣрное, весь читающій людъ имъ не безъ волненія внималъ. А между тѣмъ, значеніе ихъ навѣрное темно иль ничтожно. Ничтожно, если собесѣдникомъ г. Суворина, въ самомъ дѣлѣ, былъ < одинъ изъ просвѣщеннѣйшихъ и наиболѣ елиберадьныхъ нашихъ земцевъ>, и если имѣть въ виду его разсужденія собственно о необходимости свободы печати; темно, если онъ, какъ увѣряютъ «Петербургская Газета» и « С.-Петербургскія Вѣдомости» не простой земецъ, а «лицо, отъ котораго стоитъ въ зависимости эта самая свобода печати», и если взять во вниманіе всю совокупность «дѣльнаго разговора». Въ самомъ дѣлѣ, «просвѣщеннѣйшій и наиболѣе либеральный» человѣкъ желаетъ безусловной свободы печати —это вѣдь тоже, что масляное масло. Ничего въ этомъ любопытнаго нѣтъ. Г. Суворинъ могъ бы даже просто заявить, что его спутникъ стоитъ за полную свободу печати, и мы всѣ знали бы, что это человѣкъ просвѣщенный и либеральный. Что же касается темнаго значенія «дѣльнаго разговора», то... Для этого надо привести хоть самыя существенный мѣста разговора. Изложенію его г. Суворинъ предпосылаетъ нѣкоторое собственное разсужденіе и собственную характеристику умственной физіономіи просвѣщен-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4