923 сочинены н. к. 1 вѣкъ живетъ, чувствуетъ себя единицей, а не безгласнымъ и безправнымъ нулемъ, онъ самъ выбралъ себѣпредметъ уважѳнія, любви иди ненависти, вражды, презрѣнія и есте- «твенно дорожитъ этой самостью. Такъ мать дорожитъ своимъ ребенкомъ: она «со скрежетомъ сына носила и со стономъ его родила». Но, какъ ни дорога для англичанина или другого европейца эта свобода выбора и свобода выраженія, онъ всетаки, вообще говоря, не воспользуется ею, какъ капризная, нервная барыня, то-есть безъ вниманія къ своимъ интересамъ, какъ онъ ихъ понимаетъ, и къ ближайшимъ практическимъ результатамъ. Можетъ, разумѣется, и съ нимъ случиться грѣхъ перваго впечатдѣнія, наталкивающаго на слова и поступки, противорѣчащіе всему его прошлому, но это будетъ исключеніе, а не общее правило; онъ съ молокомъ матери всосадъ привычку къ самости. У насъ этого нѣтъ, конечно, и потому нечего удивляться, если свободный, публичный шумъ имѣетъ для насъ преувеличенную прелесть, если ему предаются, такъ сказать, зря, преимущественно ради него самого я въ случаяхъ, не совсѣмъ подходящихъ. На пушкинскомъ праздникѣ публика, ■естественно, ожидала услышать нѣчто такое, чего она не можетъ услышать въ другихъ мѣстахъ, то-есть въ печати (больше-то у насъ и мѣстъ никакихъ нѣтъ; есть, правда, еще мѣста, да тѣ ужъ очень отдаленный). А чего именно нельзя услышать въ печати, объ чемъ именно «даже въ полголоса мы не пѣвали» —это всѣмъ очень хорошо извѣі . стно. Вотъ этого-то, всѣмъ извѣстнаго, но постоянно умалчиваемаго, и ждала публика, тревожно ловя настороженнымъ ухомъ каждое подходящее слово, пропуская мимо ушей остальное и жадно глотая и хлѣбъ, и камень, обтесанный и покрашенный на манеръ хлѣба. Гдѣ же ужъ тутъ было разобраться въ внляніи и двусмысленностяхъ фѣчи г. Достоевскаго. Онъ вѣдь на то и ■билъ, чтобы раздать всѣмъ сестрамъ по серьгамъ съ фальшивыми камнями, да потомъ всѣ серьги опять обобрать и къ себѣ въ карманъ положить, подмѣнивъ крашен- .ныя стеклышки своихъ сережекъ чистыми алмазами и жемчугами искренняго увлеченія толпы. Я съ болыпимъ нетерпѣніемъ жду слѣдующаго произведенія г. Достоевскаго. Очень и очень любопытно будетъ узнать, какъ отразилось на немъ московское торжество. Не слѣпъ же онъ, не можетъ же онъ не понимать, что въ его рѣчи вызвало эту сладкую бурю чувствъ; не можетъ же онъ думать, что соблазнилъ кого-нибудь, напримѣръ, знаменитой деревянной, стоеро- -совой фразой Татьяны иди змѣиной насмѣшмихайловскаго . 924 кой надъ русскимъ скитальцемъ. Быть можетъ, онъ пойметъ, наконецъ, что тамъ, гдѣ есть столько энтузіазма и горячаго увлеченія, тамъ есть по всей вѣроятности и боль, и правда; правда и боль высокая, великая, достойная прямого и честнаго къ ней отношенія... Мнѣ обидно за г. Достоевскаго, воспользовавшагося удобствомъ, чтобы вымѣнять свои фальшивые камешки на настоящія драгоценности; обидно за публику, сразу не замѣтившую, на чьей сторонѣ выгода въ этомъ обмѣнѣ; всего обиднѣе за жизненныя явленія, послужившія какъ бы подкладкой недоразумѣнія. Но всетаки я чувствую нѣкоторое удовлетвореніе. Были же какіе нибудь резоны у г. Достоевскаго для раздачи всѣмъ сестрамъ по серьгамъ, хотя бы и съ фальшивыми камнями. Были резоны и у г. Каткова для примирительной рѣчи. „Да здравствуетъ солнце, да СЕроется тьма!" закончидъ г. Катковъ свою рѣчь стихомъ Пушкина. О, да! да здравствуетъ солнце, да скроется тьма! Я боюсь только, что приэтомъ придется скрыться и г. Каткову. Мнѣ кажется даже, что онъ и самъ этого боится, а потому и сказалъ примирительную рѣчь. Мнѣ кажется, онъ и г. Достоевскій думаютъ, что не сегодня -завтра опять и опять повторится нѣчто подобное пушкинскому празднику, что наступитъ, пожалуй, сплошной перманентный пушкинскій праздникъ, а потому надлежитъ забѣжать передъ событіями и заранѣе раздать всѣмъ сестрамъ по серьгамъ. И мнѣ кажется, что они нравы, если не въ разсчетахъ своихъ (этому бы я не порадовался), то въ ожиданіяхъ. Не подумайте, чтобы я вернулся изъ прекрасной, ободряющей глуши нагруженный излишнимъ оптимизмомъ. Нѣтъ, я знаю, что завтра же погода можетъ перемѣниться, но при данныхъ, нынѣшнихъ обстоятельствахъ гг. Катковъ и Достоевскій, можетъ быть, и не заблуждаются. Тѣмъ временемъ мы помаленьку привыкнемъ выражать свои чувства, выбирать предметы чествованія и вражды, научимся различать фалыпивыя и настоящія драгоцѣнности, а потомъ —ѵо§ие 1а §а1ёге! VI. Августъ. Есть рѣчн —значепіе Темно иль ничтожно, Но нмъ безъ волненья Внимать невозможно... Какъ кому, разумѣется, и какія рѣчи. Иванъ глазомъ не моргнетъ, слушая рѣчи, волнующія Сидора, а Сидоръ будетъ позѣвывать, да .въ затылкѣ почесывать, присутствуя при волненіи Егора. Бываетъ, однаI
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4