919 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 920 потребности», «жизнь выступила изъ литературной эпохи въ политическую», а потому *поэтъ центральный, самъ къ себѣтяготѣющій, положительный, какъ жизнь на покоѣ», то-есть Пушкинъ, отступилъ на второй планъ; его мѣсто занялъ «поэтъ центробежный, тяготѣющій къ другимъ, отрицательный, какъ жизнь въ движеніи», то-есть Некрасовъ. Все это, по мнѣнію г. Тургенева, ■естественно и неизбѣжно вытекало изъ самаго положенія вещей и вполнѣ этимъ положеніемъ объясняется. Ну, а что же теперь? удовлетворены что-ли «небывалый и неотразимыя потребности»? жизнь изъ политической эпохи перешла опять въ литературную или обѣ эти сферы какъ-нибудь сопряглись въ высшемъ единствѣ всесторонней, гармонической полноты? Должно быть нѣчто подобное случилось, если, въ самомъ дѣлѣ, опять объявился, по словамъ г. Тургенева, запросъ на «поэта центральнаго, положительнаго, какъ жизнь на покоѣ >. Но г. Тургеневъ не хуже меня, не хуже каждаго, имѣющаго очи видѣти и уши слышати, знаетъ, что наша эпоха политическая по преимуществу, даже слишкомъ односторонне-политическая, что жизнь наша течетъ тревожнѣе, чѣмъ когда-нибудь. Откуда же, изъ какой почвы можетъ тутъ вырости усиленный запросъ на поэта «положительнаго, какъ жизнь на покоѣ»? Поживемъ —увидимъ, а пока немножко рано началъ хоронить г. Тургеневъ «музу мести и печали». Тутъ дѣло, конечно, совсѣмъ не въ личномъ отношеніи г. Тургенева къ этой музѣ. Правда, знаменитый романистъ идетъ въ этомъ смыслѣ очень далеко, такъ далеко, что даже удивительно. Пояснивъ сначала, что < поэзія Пушкина-» уступила, по обстоятельствамъ, первое мѣсто поэзіи Некрасова, г. Тургеневъ въ конпѣ рѣчи, не обинуясь, радуется, что русское общество опять возвращается къ «•поэзіи* , просто къ поэзіи, къ поэзіи вообще . Значитъ, поэзія Пушкина есть поэзія, а поэзія Некрасова даже не поэзія, а такъ себѣ, въ родѣ капусты, огородный овощъ... Это по истинѣ очень далеко, да и отъ истины не близко. Но всетаки это чисто личное мнѣніе г. Тургенева, за которое никто, кромѣ него, не отвѣтственъ. Но онъ подсовываетъ русскому обществу забвеніе поэта «жизни въ движеніи», за что Вогъ истины и справедливости караетъ его по заслугамъ: заставляетъ впадать въ противорѣчія... Въ концѣ-концовъ, если я какія-нибудь частности невѣрно понялъ или неправильно истолковалъ, остается всетаки несомнѣннымъ, что г. Тургеневъ не только память Пушкина чествовалъ, а и производилъ по своему поэтическому дѣлу шумъ. И онъ совершенно въ своемъ правѣ. Конечно, можно бы было пожелать, чтобы знаменитый романистъ, пользуясь «удобствомъ своего дебоша», употреблялъ только достойные его славы пріемы, но что касается собственно дебоша, то, повторяю, онъ совершенно въ своемъ правѣ. Положимъ, что все это комедія, положимъ, что Пушкинъ тутъ только предлогъ и «удобство», но если г. Тургеневъ искренно вѣритъ въ обновляющую силу и въ своевременность поэзіи, «положительной, какъ жизнь на покоѣ», то пусть пользуется «удобствомъ». Тутъ все дѣло въ искренности... Любопытно было бы, однако, знать, что именно ввело г. Тургенева въ заблужденіе насчетъ возвращенія русскаго общества непосредственно-ли къ Пушкину или къ представляемой этимъ великаномъ поэзіи, «положительной, какъ жизнь на покоѣ». Повидимому, нѣтъ ни одного сколько-нибудь крупнаго факта въ русской общественной жизни, который можно бы было привести въ подтвержденіе этой мысли, и есть, напротивъ, очень много фактовъ, прямо или косвенно ее опровергающихъ. Конечно, г. Тургеневъ могъ встрѣчать людей, не только благоговѣющихъ передъ памятью Пушкина, но и видящихъ въ немъ какъ бы знамя минуты. Но не такъ же онъ легкомысленъ, чтобы обобщить эти случайный встрѣчи. Перебирая въ своей памяти пережитыя нами за послѣднее время разныя разности, я могъ остановиться только на одной группѣ фактовъ, яа первый взглядъ способной привести къ тѣмъ ошибочнымъ наблюденіямъ и выводамъ, къ которымъ пришелъ г. Тургеневъ. Это именно тѣ оваціи, предметомъ которыхъ были прошлою зимою гг. Тургеневъ и Достоевскій. Пушкинъ тутъ не при чемъ, конечно, но могло казаться, что «поэзія» играетъ тутъ весьма существенную роль, что гг. Тургеневъ и Достоевскій чествуются въ качествѣ поэтовъ. Сколько помнится, однако, самъ г. Тургеневъ этому не вѣрилъ. Не помню въ точности словъ, которыя ему тогда приписывались, но смыслъ ихъ былъ именно тотъ, что вотъ, дескать, я изображаю изъ себя «удобство дебоша». Эта трезвость и критическій тактъ дѣлаютъ величайшую честь г. Тургеневу. Онъ, равно какъ и г. Достоевскій. былъ, дѣйствительно, въ ту минуту «удобствомъ». Если вы, читатели и читательницы, помните, какъ вы тогда «въ воздухъ чепчики бросали» и производили другія подобный операціи (легко можетъ быть, что и забыли), то помните также, что гг. Тургеневу и Достоевскому были тогда усвоены двѣ довольно, впрочемъ, туманный политическія программы, чѣмъ, мимоходомъ ска-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4