897 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 898 Чиновъ я не хотѣіъ, а славы не добился; Богатъ н безъ гроша,—былъ скукою томимъ. Вездѣ я впдѣлъ зло и, гордый, передъ нимъ Нигдѣ не преклонялся. Все, что осталось мнѣ отъ жизни, это—ты, Созданье слабое, но ангелъ красоты. Герой неконченной поъѣсти, Лугинъ, пжшетъ: «Мнѣ часто случалось возбуждать въ яныхъ женщинахъ всѣ признаки страсти; но такъ какъ я точно знаю, что въ этомъ обязанъ только искусству ж привычкѣ кстати трогать нѣкоторыя струны человѣческаго сердца, то и не радуюсь этому счастью... Такъ какъ я зналъ поддѣльность чувства, внушеннаго мной, и благодарилъ за него только себя, то самъ не могъ забыться до полной, безотчетной любви. Къ моей страсти нримѣиивалось всегда немного злости». Этихъ вынисокъ съ насъ довольно. Въ нихъ много фальши, рисовки, оригинальничанья, но много и правды. Онѣ показываютъ, между прочимъ, что Лермонтовъ и самъ если не вполнѣ ясно понималъ, то во всякомъ случаѣ угадывалъ, почему любовныя похожденія занимаютъ такъ много мѣста въ его жизни (эпизодъ съ г-жей Хвостовой далеко не единственный въ своемъ родѣ) и что именно въ этихъ похожденіяхъ для него такъ привлекательно. Чувственность здѣсь была не причемъ или почти не причемъ. Занимательна была не она, а тонкая психологическая игра, утоленіе жажды «торговать сердцами>, жажды, основанной на присутствіи соотвѣтственной силы. При иныхъ условіяхъ эта сила, конечно, получила бы иное направленіе, а при тогдашнихъ, признавая все безобразіе многихъ поступковъ Лермонтова, нельзя всетаки очень винить его за обиліе и страстность любовныхъ похожденій. И, во всякомъ случаѣ, если винить его лично, такъ въ то же время и пожалѣть надо. Когда чуть не единственной практической задачей жизни, по какимъ бы то ни было обстоятельствамъ, становится такая чудовищная программа, какъ «заставлять женшину любить или признаваться въ томъ, что она притворялась», —тогда не можетъ уже быть рѣчи о «цѣлостной натурѣ», всегда себѣ равной и вѣрной; тогда получается «Ьегтопіоіі Іоіцош'8 саісиіаіеиг в! ёпідтаіідие», каковъ былъ Лермонтовъ по опредѣленію г-жи Хвостовой и каковъ онъ былъ въ дѣйствительности. А эти вѣчныя энигмы и калькюли не могутъ обходиться даромъ, какъ признавалъ, устами Лугина, и самъ Лермонтовъ. Онъ былъ мучитель, но онъ же былъ и мученикъ. Игра увлекала и его, но такъ какъ это была игра заданная, надуманная, выбранная за неимѣніемъ другой, болѣе удовлетворяющей, то увлеченіе никогда не было достаточно полно и душа болѣзненно раздваивалась. Соч. Н. К. МИХАЙЛОВОКДГО, т. IV. Съ перваго взгляда, вторая половина программы «Страннаго чѳловѣка» можетъ показаться необъяснимо нелѣпой. Еще понятно, что человѣкъ мечтаетъ о томъ, чтобы заставить женщину любить себя, но почему онъ рядомъ съ этой мечтой ставитъ, какъ нѣчто равноцѣнное, мысль «заставить женщину признаться, что она притворялась»? Что тутъ занимательнаго или дорогого? На это отвѣчаетъ <Маскарадъ». Вся драма построена, собственно говоря, на томъ, чтобы вырвать у Нины прйзнаніе, что она притворялась и притворяется, а не любитъ. Если вы припомните, то сладострастіе (иначе нельзя назвать), съ которымъ Арбенинъ разыгрываетъ роль судебнаго слѣдователя, то искусство и знаніе женскаго сердца, съ которымъ онъ ведетъ свое слѣдствіе, самъ мучась имъ и въ то же время находя отраду въ еознаніи, что онъ не обманутъ, потому что онъ все понимаетъ, все угадываетъ и такъ или иначе владѣетъ сердцемъ человѣка, даже обманувшаго его, вы поймете и вторую половину дикой программы «Страннаго человѣка>: то душа работы проситъ, страстной, энергической и хотя бы мучительной работы надъ сердцами людей... «Юнкерская поэзія>, «юнкеръ» —кощунствовали у насъ не такъ давно, говоря о Лермонтовѣ. «Юнкерская поэзія» —это чистый вздоръ и притомъ близорукій, а потому вредный вздоръ. «Юнкеръ» —въ этомъ есть нѣчто отъ правды, но далеко не вся правда. Во всякомъ же случаѣ, если правда, то да покараетъ исторія условія, сдѣлавшія Лермонтова юнкеромъ. ІУ. Май. Первая русская оригинальная политическая мысль явилась на самой зарѣ русской исторіи. Она выразилась въ призваніи варяговъ: земля наша велика и обильна, а порядку въ ней нѣтъ, придите княжити и володѣти нами. Это было, въ самомъ дѣлѣ, оригинально. И такъ именно понимаютъ дѣло русскіе историки. Въ другихъ странахъ и у другихъ народовъ, съ гордостью говорятъ они: —исторія начиналась завоеваніемъ; приходили чужіе люди, туземцы съ ними боролись, насколько хватало силъ, затѣмъ изнемогали передъ невозможностью противостоять большей силѣ, которая и принималась володѣть. У насъ не такъ —мы сами варяговъ призвали. Хотя нѣкоторые новѣйшіе историки и пытаются вычеркнуть изъ нашей исторіи этотъ эпизодъ, находя въ немъ даже нѣчто для нашего національнаго самолюбія обидное, но, во всякомъ случаѣ, всѣ мы такъ учились и всѣ сжились съ этимъ первымъ проблескомъ оригинальной русской 29
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4