ІГІІІ 1 НІ іі 995 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСК4ГО. 896 ЙЦП I ЬІІІІк 1|. г ІІ' І ІІ ІІІ І |.Л| ■ 5 Ы'' 1 ■ ЧІ аіІІ н НВніі |Я|і| і ШВ'' ■51: ■11; 1 Р і > Ци , ИІ$м чі ; ; тамъ, пожалуй, первенствовалъ, не брезгая ничѣмъ. Какъ образчикъ, напомню разсказъ Панаева: <Лермонтовъ зналъ силу свонхъ глазъ и любнлъ смущать и мучить людей робкихъ и нервическихъ своимъ додгимъ и пронзительнымъ взглядомъ. Однажды онъ встрѣтилъ у г. Краевскаго моего пріятеля М. А. Я—ва. Я—въ ойдѣлъ противъ Лермонтова. Они не были знакомы другъ съ другомъ. Лермонтовъ нѣсколько минутъ не спускалъ съ него глазъ. Я—въ почувствовадъ сильное нервное раздраженіе и вышелъ въ другую комнату, не будучи въ состояніи вынести этого взгляда. Онъ и до сихъ поръ не забылъ его». Такииъ дешевымъ способомъ проявлять свою силу, такъ школьнически оказывать давленіе на людей, умному человѣку, разумѣется, должно очень скоро надоѣсть. Что же оставалось? Куда дѣвать силу и страсть управлять сердцами? Пусть отвѣтитъ на это самъ Лермонтовъ. Какъ ни велика была сила психологическаго чутья въ Лермонтовѣ, онъ всетаки жилъ слишкомъ мало. И вотъ почему онъ такъ часто и охотно воспроизводилъ въ своихъ писаніяхъ самого себя, иногда распредѣляя свои качества между нѣсколькими дѣйствующпми лицами своихъ повѣстей, поэмъ, драмъ. Въ его юношеской драмѣ «Странный человѣкъ» герой, молодой Арбенинъ, долженъ изображать его самого, Лермонтова. Однако, и поведеніе гуляки Вѣлпнскаго тоже напоминаетъ Лермонтовскія черты. Напримѣръ, предательство Бѣлинскаго, выслушивающаго признанія Арбенина въ любви къ Наташѣ и затѣмъ перебивающаго ему дорогу, есть довольно точный сколокъ или, вѣрнѣе, предвосхищеніе поведенія самого Лермонтова въ исторіи съ г-жей Хвостовой. Этотъ Бѣлинскій выражаетъ, между прочимъ, какъ бы программу жизни молодого человѣка вообще, предполагая, что онъ можетъ думать только о томъ, «какъ заставить женщину любить или признаться въ томъ, что она притворялась». Запомнивъ эту странную программу, пойдемъ дальше. ^ Въ юношеской же, очень напыщенной, очень вообще ребяческой, но любопытной для исторіи развитія Лермонтова <Повѣсти» (безъ заглавія), фигурируете нищій, уродъ, горбачъ, одаренный демоническою натурой и способностью вліять на массы. Дѣло происходить въ прошломъ столѣтіи, за нѣсколько мѣсяцевъ до пугачевскаго бунта. Оскорбленный всѣми неправдами, породившими пугачевщину, нищій, носящій поэтическое имя Вадима, дышетъ местью и разрушеніемъ. Наконецъ, онъ добивается своего. Юный авторъ размышляетъ: «Надо имѣть слишкомъ великую или слишкомъ ничтожную душу, чтобы такъ играть и жизнью, и смертью. Однимъ словомъ, Вадимъ убилъ семействоі И что же онъ такое? вчера нищій, сегодня рабъ, а завтра бунтовщикъ, незамѣтный въ. пьяной, окровавленной толпѣ! Не самъ-ли онъ создалъ свое могущество! Какая слава,, если бы онъ избралъ другое поприще, если бы то, что сдѣлалъ для своей личной мести, если бы это терпѣніе, это кроткое терпѣніе, эту скорость мысли, эту рѣшительность обратилъ въ пользу какого-нибудь народа, угнетеннаго чуждымъ завоевателемъ... Какая слава, если бы онъ, напримѣръ, родился въ Греціи, когда турки угнетали потомковъ Леонида... А теперь? Имѣя въ виду толька одну цѣль —смерть трехъ человѣкъ, изъ коихъ одинъ только виновенъ, теперь онъ со всѣмъ своимъ геніемъ должѳнъ потонуть въ пучинѣ. неизвѣстности». Въ этомъ, хотя и юношескомъ размышленіи заключается, собственно' говоря, весь Лермонтовъ, со всею недодѣланностью «понятій», свободолюбивыми инстинктами и жаждою первенства и извѣстности, которую онъ не зналъ гдѣ утолить. Печоринъ, которому, какъ извѣстно, Лермонтовъ вкладываетъ въ голову и сердцемного своихъ чувствъ и мыслей, разсуждаетъ: «А вѣдь есть необъятное наслажденіе въ обладаніи молодой, едва распустившейся души! Она, какъ цвѣтокъ, котораголучшій ароматъ испаряется на встрѣчу первому лучу солнца; его надо сорвать въ эту минуту и, подышавъ имъ досыта, бросить на дорогѣ: авось кто-нибудь подниметъ! Я чувствую въ себѣ эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встрѣчается на пути; я смотрю на страданія и радости другихъ только въ отношеніи къ себѣ, какъ на пищу, поддерживающую мои душевныя силы. Самъ я больше не способенъ безумствовать подъ вліяпіемъ страсти; честолюбіе у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилосьвъ друюмъ видѣ\ ибо честолюбіе есть ничто иное, какъ жажда власти, а первое мое удовольствіе —подчинять моей волѣ все, что меня окружаетъ. Возбуждать къ себѣ чувство любви, преданности и страха —не есть ли первый признакъ и величайшее торжество власти? Выть для кого-нибудь причиною страданій и радостей, не имѣя на тоникакого положительнаго права, не самая- ли это сладкая пища нашей гордости»? Въ сМаскарадѣ» Арбенинъ говоритъ Нинѣ: ...У другихъ па свѣтѣ Надеждъ н цѣіей мнлліонъ: У одного богатство есть въ предметѣ. Другой въ науки погруженъ, Тотъ добивается чиновъ, крестовъ и славы, Тотъ любитъ общество, забавы, Тотъ странствуетъ, тому игра волнуетъ кровь. Я странствовалъ, игралъ, былъ вѣтреиъ н трудился ; Постигъ друзей коварную любовь,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4