893 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 894 тону, который, какъ извѣстно, Гаіі 1а ти8І^ие. Не менѣе счастливъ Лсрмонтовъ и въ другомъ отношеніи; записки г-жи Хвостовой не могутъ идти ни въ какое сравненіе съ мемуарами г-жи Раковица. Правда, разница эта въ значительной степени опредѣляется самымъ содержаніемъ воспоминаній: тамъ Лассаль былъ оскорбленъ женщиной, а здѣсь женщина оскорбляется Лермонтовымъ. Но, пожалуй, тѣмъ большей еще фальши можно ■бы было ожидать отъ записокъ г-жи Хвостовой. На дѣлѣ, однако, мы тутъ видимъ настоящую, несомнѣнную правду не только ®ъ общихъ чертахъ, а и почти во всѣхъ мелкихъ подробностяхъ. Нередъ нами воз- •стаетъ реальный образъ поэта, крайне непривлекательный, но облитый чарующею прелестью воспоминаній женщины, беззавѣтно любившей и все простившей. Записки г-жи Хвостовой, конечно, извѣстны читателю, и я хочу только напомнить •ему ту необыкновенную, даже не для такого почти мальчишки, какимъ тогда былъ Лермонтовъ, ловкость, съ которою онъ довелъ автора « записокъ > до страстной къ нему любви и затѣмъ грубо, нагло оттолкнулъ ее. Все было пущено въ ходъ; и безпредѣльная преданность, и жаркая ласка, и обманъ, даже предательство, шутовство, ревность, -слезы, смѣхъ Отношенія пережили нѣсколько фазисовъ, и вотъ какъ вспоминаѳтъ г-жа Хвостова объ одномъ изъ нихъ; «Лермонтовъ поработилъ меня совершенно своею взыскательностью, своими капризами, онъ не молилъ, но требовалъ (курсивъ г-жи Хво - стовой) любви, онъ не преклонялся передъ ;моей волей, какъ Л—хинъ, но налагалъ на меня свои тяжелы» оковы, говорилъ, что не понимаетъ ревности, но безпрестанно терзалъ меня сомнѣніемъ и насмѣшками». Прежде всего является вопросъ; какъ могъ этотъ, тогда совершенно незначительный, невидный юноша увлечь свѣтскую дѣвушку, красавицу, окруженную толпой поклонниковъ, обращавшую на себя на балахъ вниманіе высокихъ особъ и, слѣдовательно, достаточно избалованную? Затѣмъ: какая нужда была Лермонтову продѣлывать всю эту исторію, если онъ, въ концѣ-концовъ, отвергъ влюбленную женщину? Какъ ни безобразно было въ этомъ дѣлѣ поведеніе Лермонтова, но, принимая въ соображеніе всѣ обстоятельства, надо сказать, что то была работа великаго духа, безжалостною рукою судьбы и русской исторіи искалѣченнаго. Стало уже, кажется, общимъ мѣстомъ, что Лѳрмонтовъ, будучи геніальнымъ человѣкомъ, загубленъ характеромъ свѣтскаго общества, въ которомъ вращался. Это совершенно справедливо; но надо прибавить, что вращайся онъ и не въ свѣтскомъ обществѣ, его судьба была бы примѣрно всетакн такая же. Не къ одному свѣтскому обществу того времени примѣнима извѣстная эпиграмма насчетъ Брута въ Римѣ, Перикла въ Аеинахъ и гусарскаго офицера въ Россіи. Для дѣятельности, въ которую такой человѣкъ, какъ Лермонтовъ, съ его силами и иретензіями, могъ бы уйти весь, въ тогдашней Россіи, едва-ли бы нашелся просторъ. Человѣкъ, весьма мало развитой, но съ громадными природными силами и съ не менынимъ самолюбіемъ, Лермонтовъ кругомъ себя ничего не уважалъ и не могъ уважать. Правда, въ его произведеніяхъ прорываются иногда фалынивыя ноты, рѣзко нротиворѣчащія этому общему настроѳнію; но наличность ихъ зависитъ отъ того, что та «съ небомъ гордая вражда», которая восхищала Бѣлинскаго, съ небомъ и преданіемъ, была въ Лермонтовѣ дѣломъ почти исключительно натуры и инстинкта, а не «понятій» и какихъ-нибудь опредѣлѳнныхъ идеаловъ. Далѣе, въ числѣ его силъ, самою, быть можетъ, выдающеюся была специфическая сила первыхъ въ своемъ родѣ людей. Она сказалась не только въ томъ, что онъ двадцати пяти лѣтъ сталъ однимъ изъ величайшихъ русскихъ поэтовъ и тЬмъ самымъ засвидѣтельствовалъ свою способность волновать умы и сердца нѣсколькихъ поколѣній, но и во всей его недолгой жизни, насколько мы ее знаемъ. Всѣ воспоминанія о Лермонтовѣ рисуютъ его, именно, человѣкомъ, по собственной волѣ создающимъ любовь и ненависть. Кого онъ хотѣлъ заставить полюбить себя, тотъ любилъ его; кого хотѣлъ обидѣть, тотъ былъ обиженъ на смерть. Въ его произведеніяхъ разсыпано множество замѣчаній по житейской, практической философіи, иногда ребячески напыщенныхъ, но иногда поражающихъ зпаніемъ жизни и людей, тѣмъ болѣе поражающихъ, что вѣдь этотъ человѣкъ имѣлъ возможность наблюдать жизнь всего безъ году недѣлю. Объясняется это тѣмъ, что это, собственно, не знаніе, а угадываніе, результатъ сильной безсознательной внутренней работы, того практическаго психологическаго такта, который дается иногда людямъ даромъ, при рожденіи. Въ человѣкѣ, такъ легро угадывающемъ людей и такъ умѣющемъ затрогивать въ нихъ тѣ именно струны, который ему хочется затронуть, желаніе первенствовать очень естественно. Но гдѣ и въ чомъ могъ Лермонтовъ искать приложенія для своей силы перваго въ своемъ родѣ человѣка? Въ литературѣ? пожалуй, онъ тамъ и первенствовалъ, но именно его родъ литературной дѣятельности, поэзія, не давалъ наслажденія очевидной, непосредственной «торговли сердцами». Въ офицерскихъ шалостяхъ? Онъ и
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4