11 Мрі) ! ЦЩ' ' Ні) ІІіКІ ;■ ! ; . у і Іііііі 1 і 11 891 СОЧИЯЕШЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСКАГО. 892 І№ іііііі хотѣлъ сустраниться> и «вполнѣ развязаться съ политикой». Только благодаря этому обстоятельству, его любовь къ Еленѣ и могла принять характеръ такой безумной, ослѣп- -ляющей страстп. Надо же ему было найти приложеніе для освободившейся душевной «силы. «Наука», «дружба», «красивая природа» —прекрасный вещи, но пользованіе ими можетъ совершаться вполнѣ мирно, спокойно, не требуя затраты специфической силы первыхъ въ своемъ родѣ людей; ни науку, ни друзей, ни красивую природу не приходится «повелительно молить»; ни наука, ни дружба, ни красивая природа не могутъ служить объектомъ приложенія острой, -жгучей страсти съ ея своеобразными волненіями и порывами. Все это могла дать въ положеніи Лассаля только любовь къ женщннѣ. Что же касается выбора предмета страсти, то это опять —психологическая тайна, никому невѣдомая. Со стороны глядя, обидно, что Лассаль ухлопалъ себя на Елену Деннигесъ. Но не онъ первый и не онъ послѣдній. Такой монументальный человѣкъ, какъ ■Фаустъ, увлекся наивной простушкой Маргаритой. Создатель «Фауста», олимпіецъ Гёте (тоже первый въ своемъ родѣ человѣкъ), до семидесяти пяти лѣтъ сохранивши способность волноваться любовью, имѣлъ въ своей коллекціи дюбимыхъ женщинъ экземпляры очень плохого достоинства. Любопытно, что изъ душевныхъ качествъ Елены .Дённигесъ Лассаль, повидимому, наиболѣе цѣнилъ то обстоятельство, что ея воля тонула въ его волѣ. Извѣстно, что для производства какогонибудь опыта или наблюденія, надо выбрать такой моментъ или такъ расположить усло- ^вія изучаемаго явленія, чтобы оно было на -лицо, по возможности, въ чистомъ видѣ, безъ осложненій посторонними обстоятельствами. Исторія послѣдней любви Лассаля хотя и намекаетъ на объясненіе странныхъ •отношеній, возникающихъ иногда между людьми крупнаго роста и женщинами, не слишкомъ запутана, ибо осложнена его несчастнымъ темпераментомъ и бурною политическою дѣятельностью. Дѣло было бы гораздо яснѣе, если бы онъ, сохраняя всѣ остальныя свои качества, обладалъ болѣе холоднымъ темпераментомъ и хотя временно былъ совершенно и безнадежно отторгнуть отъ политической дѣятельности. Наша недавняя исторія выставила чедовѣка очень крупнаго роста, въ значительной степени подходящаго къ этимъ условіямъ. Я говорю о Лермонтовѣ. Недавно вышло новое, четвертое изданіе сочиненій Лермонтова. Ничего тутъ новаго нѣтъ, и читатель, можетъ быть, даже подивится желанію говорить въ настоящую минуту о Лермонтовѣ. Но, право, когда долго перебираешь новенькіе двугривенные и пятиалтынные, которые всѣ такъ аккуратны и такъ похожи другъ на друга, и тяжелые, мрачные пятаки, послѣ которыхъ руки такъ непріятно мѣдью пахнутъ, пріятно остановиться на старомъ, неуклюжемъ, огромномъ цѣлковомъ. Само собою разумѣется, что я не имѣю ни малѣйшей претензіи сказать чтонибудь новое о поэтѣ, о которомъ писано и переписано. Мнѣ хочется только посмотрѣть на него, какъ на чеювѣка, и притомъ только въ предѣлахъ затронутыхъ выше вопросовъ. Къ предыдущему изданію сочиненій Лермонтова была приложена обширная статья. Въ нынѣшнемъ, въ виду увеличенія объема изданія, статья эта замѣнена коротенькимъ біографическимъ очеркомъ. Нри этомъ издатель сообщаетъ, что «въ скоромъ времени должна появиться въ печати обстоятельная біографія Лермонтова, составленная П. А. Висковатымъ>. Обстоятельная біографія поэта —дѣло, безъ сомнѣнія, очень желательное, но собственно для характеристики личности Лермонтова мы имѣемъ и теперь уже достаточно матеріаловъ, какъ въ его сочиненіяхъ, такъ и въ различныхъ восноминаніяхъ. Лермонтовъ, какъ и Лассаль, убитъ на дуэли, въ концѣ-концовъ, тоже изъ-за женщины. Что касается интимной, сердечной жизни, то главный матеріалъ для біографія Лермонтова, какъ и Лассаля, заключается въ мемуарахъ дамы, въ пзвѣстныхъ запискахъ г-жи Хвостовой. Но нашъ поэтъ много счастливѣе своего нѣмецкаго товарища по роду смерти. Невольный убійца Лермонтова. Н. С. Мартыновъ, на просьбу издателя записокъ г-жи Хвостовой сообщить нѣкоторыя біографическія данныя о поэтѣ, отвѣтилъ слѣдующими благородными словами: «Нѳ смотря на все мое желаніе сдѣлать что-либо для васъ пріятное, самое простое чувство приличія не дозволяетъ мнѣ исполнить просьбу вашу. Именно потому, какъ вы выразились въ письмѣ вашемъ, что злой рокъ судилъ мнѣ быть орудіемъ Нровидѣнія въ смерти Лермонтова, я уже не считаю себя вправѣ вымолвить хотя бы единое слово въ его осужденіе, набросить малѣйшую тѣнь на его память; принять же всю нравственную отвѣтственность этого несчастнаго событія на себя одного, —я не въ силахъ». Невольный убійца Лермонтова отлично понимаетъ то, что оказывается недоступнымъ Еленѣ Дённигесъ и многимъ читатѳлямъея мемуаровъ. Онъ понимаетъ, что его воспоминаиія о Лермонтовѣ, хотя бы они даже содержали фактическую правду, всетаки рнскуютъ не быть ни достаточно деликатными, ни даже достаточно правдивыми по
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4