73 СУЗДАЛЬЦЫ И СУЗДАЛЬСКАЯ КРИТИКА. 74 нѳпремѣнно увидѣлъ, что его княгиня Великодушина таскаетъ дѣвйкъ за волосы; точно также, если бы онъ дѣйствительно презиралъ порокъ, то никакой надобности валить всѣ шишки на какого-нибудь бѣдяаго Макара ему бы не предстояло. Онъ и съ ведикодушіемъ, и съ норокомъ собственно такъ мало даже знакомь, что каждую минуту дрожитъ, какъ бы ему не промахнуться, и торопливо взваливаетъ гору достоинствъ одесную и гору недостатковъ ошую. Писатель, дѣйствительно уважающій великодушіе, не ■стѣснится представить его въ образѣ Квазимодо и подслушаетъ. его и у разбойника. Суздальскій романистъ трусъ. Всякая трусость есть невѣріе въ свои силы, въ себя, трусость нравственная — невѣріе въ свои идеалы. Конечно, наша старая Русь, представлявшая такой изумительный механизмъ въ видѣ восходящей системы лакеевъ, если смотрѣть на машину снизу, и нисходящей системы баръ, если смотрѣть сверху, не могла способствовать укрѣшіенію нравственной смѣлости, но мы можемъ имѣть то печальное утѣшѳніе, что и въ старой Европѣ многіе не брезгаютъ легкимъ дѣломъ осуществленія принципа «либо въ зубы, либо ручку пожалуйте». Само собою разумѣется, что осуществленіе это можетъ иногда имѣть мѣсто не по дегкомыслію осуществляющаго, а по его злонамѣрѳнности, И не всегда можно отличить легкомысліе отъ злонамѣренности; тѣмъ болѣе, что нослѣдняя можетъ иногда получить довольно благовидную наружность, представляя продукта временного личнаго раздраженія, а не постояннаго злостнаго, сознательнаго, систематическаго напиранія въ извѣстную сторону. Суздалоцъ—трусъ. Но въ предѣлахъ, огороженныхъ его трусостью, онъ смѣлъ до... чего хотите. Онъ не посмѣетъ подсмотрѣть великодушіе въ разбойникѣ, но та беззавѣтная храбрость, съ которою онъ наваливаетъ добродѣтели на издыхающаго подъ этою ношею графа Добротворова, та беззавѣтная смѣлость, съ которою онъ валитъ шишки на бѣднаго Макара, —по-истинѣ изумительна. Суздалецъ не посмѣетъ найти свѣтлую точку ни въ доктринѣ, находящейся почему-нибудь въ опалѣ, ни въ ея живыхъ представителяхъ, но храбрость его граничитъ съ геройствомъ, когда онъ пачинаетъ по своему бомбардировать подлежащихъ бомбардированію. Суздалецъ —это заяцъ съ львиной гривой. Это весьма топорной работы музыкальный инструментъ, способный воспроизводить только двѣ ноты, но въ то же время способный всякаго оглушить усерднымъ воспроизведеніемъ этихъ двухъ нота. Ревность онъ имѣетъ не по разуму. Все или ничего —вотъ съ какимътребованіемъ подходитъ онъ ко всякому ученію, ко всякой школѣ, ко всякой партіи, ко всему, однимъ словомъ, къ чему онъ только подходитъ. Какой тебя краской съ ногъ до головы вымазать, красной иди желтой? «Въ зубы или ручку пожалуйте?»—вотъ вопросы, постоянно волнующіе суздальца. И какъ только суздалецъ — какой бы то ни было степени, отъ легчайшаго легкомыслія до тяжеловѣснѣйшей недобросовѣстности —примется за свое малярное дѣло, вы тотчасъ же по пріемамъ его узнаете, что въ его духов номъ нутрѣ не хватаетъ именно той свѣтлой краски, которую онъ столь усердно и широко расточаетъ, а присутствуетъ, напротивъ, та темная краска, на которую онъ, впрочемъ, не менѣе щедръ. Нарисовалъ вамъ романистъ одноцвѣтнаго графа Добротворова, —будьте увѣрены, что романистъ во всю свою жизнь ни одного добраго дѣда не сдѣдадъ, даже не знаетъ и понять не можетъ, какъ эти самыя добрыя дѣла дѣлаются. Въ лрошломъ году въ журналѣ «Заря» была напечатана, если не великая, какъ полагаетъ сама «Заря», то очень большая статья г. Данилевскаго «Европа и Россія». Въ главѣ, напечатанной въ майской книжкѣ, г. Данилевскій желаетъ опредѣлить «различіе въ психическомъ строѣ> народовъ славянскихъ, '-сь одной стороны, и ромапо-гермапскихъ съ другой. Къ дѣду этому онъ приступаетъ, повидимому, съ большою осторожностью. Онъ говоритъ, что нельзя такъ себѣ, зря, ухватиться за какую-нибудь этнографическую особенность и на ней выстроить цѣлый народный характеръ, что въ этомъ случаѣ нельзя довѣряться даже самымъ добросовѣстнымъ н наблюдательнымъ путешественникамъ, ибо, справедливо разсуждаетъ г. Данилевскій, одинъ путешественникъ случайно наталкивается на одно свойство, другой столь же случайно встрѣчаетъ другое, и трудно судить, которое изъ этихъ свойствъ, для даннаго народа, наибодѣе характеристично. Для открытая въ народномъ характерѣ дѣйствительно національныхъ и притомъ достаточно важныхъ черта сдѣдуетъ обратиться къ исторіи народа. Если намъ удастся прослѣдить во всей исторической жизни народа одну какую-нибудь особенность, проявляющуюся такъ или иначе, но постоянно, то можно утвердительно сказать, что это особенность и важная, и характерная. Такъ разсуждаетъ г. Данилевскій, разсуждаетъ прекрасно, и вы никакъ не ожидаете, что это не болѣе, какъ приготовденіе къ суздальской работѣ. Немедленно вслѣдъ за своимъ прекраснымъ разсужденіемъ г. Данилевскій заявляетъ: «Одна изъ такихъ черта, общихъ всѣмъ народамъ ро-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4