879 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 880 ныхъ глупостей не говорилъ, хотя и развивалъ ей свои виды на будущее. Мало того, въ обширной и педантически добросовѣстной «исповѣди», написанной имъ спеціально для г-жи С., читаемъ, между прочимъ, слѣдующее: «Правда —я не скрою этого отъ васъ—весьма возможно, что, если извѣстныя событія совершатся, жизнь ваша, если вы будете моей женой, получитъ цѣлый потокъ движенія, шума и блеска. Но не правда- ли, Софи, не слѣдуетъ жадно спекулировать, ради личнаго счастья, великими вопросами, которые составляютъ цѣль усилій всего человѣческаго рода? Итакъ, на это не слѣдуютъ отнюдь разсчитывать>. Такое ужъ видно, значить, счастье прелестной вдовѣ Янко Раковица, что человѣкъ, обращающійся съ другими женщинами благоприлично, ее хватаетъ <въ обнимку» при первомъ свиданіи, и говорящій съ другими умно и честно —ей болтаетъ глупости! Однако, какъ говорилъ Суворовъ, «разъ счастье, два раза счастье, помилуй Богъ! надо же когданибудь и немножко умѣнья!» Такъ и съ прелестной Еленой: разъ счастье, два раза счастье, надо же, наконецъ, когда-нибудь немножко умѣнья, и, конечно, умѣнья передать въ смѣшпомъ и глупомъ видѣ то, что она видѣла очень близко, слишкомъ близко для ея способности видѣть. Весьма возможно, что нѣчто подобное приведенной тирадѣ Лассаль говорилъ Еленѣ: честолюбіе и самоувѣренность Лассаля были извѣстны и безъ мемуаровъ г-жи Раковица, а въ экстазѣ любви мало-ли что говорится любимой женщинѣ. Такое подчасъ говорится, чего не только другимъ людямъ, а и себѣ самому не рѣшишься сказать. И вотъ почему всегда есть нѣчто подло-предательское въ выбалтываніи, хотя бы даже фотографически вѣрномъ, подобныхъ интимныхъ разговоровъ. Только художникъ, истинный, большой художникъ, въ состояніи передать ту полноту жизни, изъ которой выливается такая смѣсь шутки и задушевности, искренности и сознательнаго преувеличенія фантазіи и разумѣнія. Страстная любовь, такъ сказать, взбалтываетъ душу и поднимаетъ съ самаго ея дна ей самой невѣдомый осадокъ жизни и мысли; съ страстно любимымъ человѣкомъ человѣкъ больше одинъ, больше наединѣ, чѣмъ когда онъ въ самомъ дѣлѣ одинъ. Тайна сія велика есть, и, однако, она хорошо знакома всѣмъ, «горячо любившимъ, еще остатокъ жизни сохранившимъ». Многое бываетъ при этомъ смѣшно и глупо, если это многое вырвать изъ всего и передать хотя бы и вѣрно, но не полно, безъ всей своеобразной душевной обстановки. На такое полное, художественное изображеніе лакей великаго человѣка, конечно, неспособенъ. Неспособна и Елена Дённигесъ-Раковипа. И лакей, и она не только много врутъ въ прямомъ смыслѣ слова, но врутъ даже тогда, когда говорятъ правду. Поэтому, мемуары г-жи Раковица ничего не уясняютъ, а затмѣваютъ многое. Враги Лассаля или его идеи естественно схватятся за нихъ, какъ за бранное оружіе, а необыкновено смѣлые люди, безъ опредѣленнаго назначенія, возьмутъ да и обзовутъ, для обнаруженія своей необыкновенной смѣлости, Лассаля Хлестаковымъ. Это-то ужъ, вирочемъ, черезъ-чуръ глупо. Хлестаковъ типиченъ именно тѣмъ, что вретъ о своемъ прошедшемъ и настоящемъ положеніи —въ этомъ весь смыслъ Хлестакова. Лассаль, если даже судить о немъ исключительно по мемуарамъ Едены, ничего подобнаго не дѣлалъ: онъ не говорилъ, что за нимъ тридцать тысячъ курьеровъ пріѣзжали, а мечталъ о будущемъ, для кораго предаолагалъ сильно и упорно работать. Это, кажется, двѣ вещи довольно разныя, даже если вѣрить, что г-жа Раковица—не плохая сочинительница, а правдивѣйшая, добросовѣстнѣйшая и всепонимающая свидѣтельница. Лассаль былъ честолюбивъ и женолюбивъ. Это несомнѣнно. Но за это онъ и при жизни много терпѣлъ, и за гробомъ съ избыткомъ наказуется прелестными ручками, которыя, не смотря на свою прелесть и миніатюрные размѣры, бьютъ больно, даже не подозрѣвая что бьютъ, и полагая, что вѣнчаютъ лаврами и розами. Казнь совершена, тѣнь опозорена, прелестные палачи, исполнивъ свою обязанность, потираютъ раздушенный ручки, зѣваки, вдоволь натѣшившись, расходятся по домамъ. Казненная тѣнь остается одна на площади. Подойдемъ къ ней поближе не для того, чтобы бросить ей лишнее слово укора, нанести, по мѣрѣ силъ, еще одинъ ударъ, но и не для того, чтобы оправдывать недостойное оправданія, а просто, чтобы объяснить себѣ явленіе. Первый въ своемъ родѣ, въ своей серіи человѣкъ превосходно характеризованъ словами Ломеллино о Фіеско (у Шиллера): онъ «молитъ повелительно», онъ «торговецъ сердцами толпы > . Фіеско и самъ понимаетъ, чтоо нъ. въГенуѣ «одинъ» Онъ, и въ самомъ дѣлѣ, одинъ можетъ свергнуть иго Доріевъ. Есть въ Генуѣ пламенный сердца, въ родѣ Бургоньино, есть люди великаго духа, въ родѣ Веррины, но это все не то. Веррина, по своему справедливо признающій себя « единственнымъ великимъ человѣкомъ», единственъ только въ томъ смыслѣ, что онъ одинъ рѣшается убить горячо имъ любимаго Фіеско, послѣ того какъ тотъ замѣнилъ собою Доріевъ. Что же касается перваго мѣста въ дѣдѣ вліянія, то Веррина безъ вся-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4