877 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМ'ЬТКИ 1880 г. 878 безъ всякаго протеста, а критикъ «Новаго Времени>, будучи чрезвычайно сыѣлъ, горячо протестуетъ противъ поведенія Лассаля. Мнѣ кажется, однако, что изъ разсказа Едены слѣдуетъ совсѣмъ другой выводъ, а именно тотъ, что г-жа Раковица очень плохая сочинительница. Нѣмцы средняго круга не на другой планетѣ живутъ. Настолько-то мы знаемъ ихъ бытъ и условія жизни, чтобы признать приведенную дикую сцену рѣшительно невозможною. Крестьянскій парень можетъ, при первомъ же свиданіи съ приглянувшеюся ему женщиной, облапить ее или ласково вытянуть по спинѣ. Этимъ онъ не нарушить этикета, и присутствующіе или сочувственно улыбнутся, или даже не замѣтятъ. Но чтобы Лассаль или кто другой могъ въ домѣ берлинскаго адвоката, въ присутствіи «очень чопорной» родственницы и пожилого родственника, «тыкать» и носить по лѣстницѣ на рукахъ дочь нѣмецкаго чиновника, которую онъ въ первый разъ видитъ, —это, какъ хотите, очень плохое сочиненіе! Тутъ совсѣмъ не въ Лассалѣ дѣло, а во всей обстановкѣ того общественнаго круга, въ которомъ Лассаль и Елена были <свои»: адвокаты, чиновники, профессора, въ числѣ которыхъ Гнейстъ, Бекъ, Дитерпци. Что же касается самого Лассаля, то опятьтаки нельзя не припомнить сравнительной правдивости и благородства мемуаровъ нашей соотечественницы, г-жи С. Тамъ Лассаль, тоже въ своемъ ослѣиленіи страстью, дѣлаетъ подчасъ неловкія вещи, но это всетаки, по крайней мѣрѣ, безукоризненный джентльменъ, а не смѣсь дикаго бурша, гороховаго шута и сантиментальнаго болвана, какимъ его изображаетъ г-жа Раковица. Мпогіе думаютъ, что грубая неделикатность, съ которою въ мемуарахъ, подобпыхъ брошюрѣ Елены Раковица, раскрываются передъ толпой подробности интимнѣйшихъ отношеній, съ избыткомъ выкупается ихъ историческою цѣнностью. Какъ ни какъ, говорятъ, а мы узнаемъ факты изъ жизни замѣчательнаго человѣка и, каковы бы ни были эти факты, къ славѣ или къ позору замѣчатедьнаго чедовѣка они относятся, они во всякомъ случаѣ уясняютъ его фигуру. Это большая ошибка. Подобные мемуары не только ничего не уясняютъ, а напротивъ — даже очень многое затмѣваютъ. Не всякій человѣкъ способенъ написать правдивыя воспоминанія, особенно если онъ иградъ какую-нибудь выдающуюся родіГвъ воспоминаемыхъ событіяхъ. Всѣ попимаютъ, что первый встрѣчпый не можетъ написать литературный портретъ, положимъ, хоть того же Лассаля на основаніи книжныхъ иди рукописныхъ матеріадовъ; всѣ понимаютъ, что для этого мало наличности книгъ и рукописей, а нужно присутствіе еще чего-то въ мозгу и сердцѣ того, кто эти матеріады возмется обработывать. А когда дѣло идетъ о мемуарахъ, то безмолвно признается совершенно достаточиымъ фактъ близости даннаго лица къ замѣчательному чедовѣку иди крупному событію. Но самъ по себѣ фактъ близости ровно ничего не значитъ. Есть люди дальнозоркіе, есть и близорукіе, есть страдающіе дальтонизмомъ, а есть и и совсѣмъ слѣпые. Иному близкое разстояніе отъ предмета не только не помогаетъ, а мѣшаетъ видѣть. Лакей великаго чедовѣка очень близокъ къ своему барину; онъ видитъ его каждый день, утромъ, днемъ, вечеромъ, ночью; видитъ, какъ онъ одѣвается, умывается, работаетъ, принимаетъ просителей и гостей, видитъ его отношенія къ жепѣ, дѣтямъ, друзьямъ и врагамъ. Нзвѣстпо, однако, что ведикіе люди для ихъ дакеевъ не существуютъ. Извѣстно также, что это не отъ того зависитъ, что ведикіе люди не велики, а оттого, что лакеи суть лакеи. Елена Дённигесъ именно изъ дакеевъ. Правда, она вовсе не желаетъ умалить ведичія Лассаля—еще бы онъ не былъ вели кимъ чедовѣкомъ, когда положил® свою душу за нее, Елену Дённигесъ-Раковица, эту алмазную розсыпь въ дамскомъ туалетѣ! Въ наивности своей она, можетъ быть, даже думаетъ, что возвеличиваетъ его тѣми словами и поступками, которые ему приписываетъ. Но отношеніе ея всетаки лакейское, и великій человѣкъ никакъ изъ-подъ ея пера не выходить. Близость къ Лассадю ни мало ея не выручаетъ. Совсѣмъ даже напротивъ. Помимо лжи, очевидно разсыпанной щедрою рукой въ «Меіпе ВегіеЬипдеп». Едена лжетъ даже тамъ, гдѣ, можетъ быть, говоритъ правду. Это совсѣмъ не парадоксъ, какъ читатель, надѣюсь, убѣдится изъ слѣдующаго примѣра. «Клянусь, твой выборъ не дуренъ, сказаіъ Лассаль, довольный и потирая свои руки. — Жена Фердинанда Лассаля должна быть первою изъ всѣхъ. Поговоримъ объ этошъ обстоятельно. Имѣешь-ли ты понятіе о моихъ планахъ и цѣляхъ? Ыѣтъ? Взгляни на меня, нрнбавплъ онъ, выпрямляясь; —похожъ-ли я на человѣка, способнаго довольствоваться второю ролью въ государствѣ? Неужели я стану отдавать сонъ моихъ ночей, мозгъ моихъ костей и силу моихъ легкихъ, чтобы вынимать для другихъ каштаны изъ огня? Похожъ-ли я на политическаго мученика? Нѣтъ! Я готовъ дѣйствовать и бороться, но я хочу также насладиться добытымъ призомъ и возложить на тебя— скажу пока—побѣдный вѣнецъ. Поди сюда и стань подлѣ меня передъ зеркаломъ. Посмотри: не гордая-ли, не царственная-ли чета передъ тобою?.. «Фердинандъ, пзбраннпкъ народа» —вотъ какъ они должны назвать меня, если удастся наше дѣло и мы торжественно въѣдемъ въ Берлинъ». Любопытно, что г-жѣ С. Лассаль подоб-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4