849 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1880 г. 850 такъ и въ процессахъ ихъ выработки, до такой степени велика въ даниомъ случаѣ, что о какомъ-нибудь примиреніи тутъ не можетъ быть и рѣчи: лебедь рвется въ облака, а щука тянетъ въ воду. Но этого мало. Нѳ въ тоыъ только бѣда, что Чепшевъ я Кряковъ не могутъ столковаться. Обратите вниманіе на иоложеніе самихъ Чешневыхъ. Взять хоть бы тѣ же узы свѣтскаго общества, съ ихъ требованіями условнаго изящества и сдержанности;, который Чешневъ такъ чтитъ. Чтитъ онъ ихъ, это лравда, но, собственно говоря, Кряковъ со своей рѣзкой манерой говорить правду, какъ онъ ее понимаетъ, манерой, совершенно въ этомъ обществѣ неприличной, всетаки нравится Чешневу, да и остадьнымъ собесѣдникамъ. Ииъ самимъ тяжело въ обычной атмосферѣ, они рады струѣ свѣжаго воздуха, ворвавшейся въ случайно распахнутую форточку; чтимыя ими по преданію и привычкѣ узы уже утратили часть своего руководящаго значенія. И еще вопросъ, каковъ будетъ тотъ телецъ, котораго они заколютъ, въ случаѣ нужды, на алтарѣ свѣтскихъ узъ, вопросъ—не бѣгаютъ-ли они отдыхать отъ лихъ куда-нибудь въ совсѣмъ не свѣтскіе уголки. Затѣмъ Чешневъ, желая показать, какъ сильна связь, сливающая въ одно цѣлое «русскихъ людей>, указываетъ на то единодушіе въ самопожертвованіи, которое обнаружилось въ минувшую войну. Это очень характерно. Допустимъ, что единодушіе въ самопожертвованіи было, въ самомъ дѣлѣ, полное, въ чемъ, конечно, усомниться было бы болѣе, чѣмъ позволительно. Но замѣча- ■тельно вотъ что. Возьмите любой русскій романъ, повѣсть, фельетонный беллетристическій набросокъ за послѣдніе годы, и вы почти навѣрное найдете тамъ героя, пылающаго самоотверженіемъ, сжигаемаго идеаломъ и несущаго это самоотвѳрженіе непремѣнно либо въ Сербію, либо въ Болгарію. Когда такой герой становится столь шаблоннымъ лицомъ всѣхъ повѣстей и романовъ изъ русской жизни, то невольно рождается вопросъ: куда же бы онъ, этотъ самоотверженный герой, дѣвался, еслибы мы не гуляли по Сербій и Болгаріи? куда бы понесъ онъ свой идеализмъ? Припомните изрѣченіе легкомысленнаго фельетониста, который, неустанно трубя <въ походъ!», говорилъ; укажите мнЬ внутреннюю задачу, столь же увлекательную, столь же будящую жизнь, какъ война, и я стану ее проповѣдывать. Надъ фельетонистомъ посмѣядись, попрекнули его близорукостью, мѣщающею ему ви- ,дѣть огромной важности внутреннія задачи. Онъ, конечно, заслуживалъ упрека и насмѣшки, но упрекали и смѣялись далеко ле всегда тѣ, кто имѣлъ на это право. Можетъ быть, вотъ и Чешневъ смѣядся, а между тѣмъ, самъ не можетъ найти, въ подтвержденіе своей мысли о единодушіп самопожертвованія «русскихъ людей», ничего, кромѣ войны. Да и романисты не даромъ такъ обрадовались случаю пристроить въ Сербіи и Болгаріи самоотверженіе своихъ героевъ. Дѣло въ томъ, что съ точки зрѣнія идеализма Чешнева, въ самомъ дѣлѣ, у насъ дома нѣтъ достаточно сильнаго дис - циплинирующаго начала, которое объединило бы людей и властно потребовало бы отъ нихъ самоотверженія. Все идетъ своимъ чередомъ, самоотверженіе не требуется, чешневскому идеализму питаться нечѣмъ: нѣтъ такихъ реальныхъ узъ, за который нужно бы было и стоило бы умереть. Говорю вообще, разумѣется, потому что въ томъ пли другомъ частномъ случаѣ могутъ найтись, напримѣръ, семейныя узы, достаточно сильныя и увлекательный, чтобы потребовать и жизни, и смерти. Но это частности, не имѣющія общественнаго значенія. И положеніѳ Чешневыхъ, конечно, очень печальное. Они и рады бы найти такія реальныя узы, который могли бы служить объедипяющимъ знаменемъ для всѣхъ русскихъ людей, но не находятъ. И сами они, вслѣдствіе этого, за отсутствіемъ руководящей и зовущей на жизнь и смерть идеи, играютъ роль не дисщшлинированнаго войска, а какой-то милиціи, которая не умѣетъ ходить въ ногу, зря машетъ саблями, стрѣляетъ какъ попало. А иной, даже изъ Чешневыхъ, въ этой странной свалкѣ, до того спутается, что примкнетъ къ Красноиеровымъ и Трухиныиъ и крикнетъ; «пошли за полиціей»! Не знаю, къ какому разряду собесѣдниковъ «Литературнаго вечера» долженъ быть причисленъ кіевскій профессоръ г. Хлѣбниковъ, но что онъ милиціонеръ —это вѣрно. Г. Хдѣбниковъ, будучи еще профессоромъ варшавскаго университета, начадъ свою учено-литературную дѣятельность двумя сочиненіями по русской исторіи, который обѣщали въ немъ недюжиннаго дѣятеля на скудной нивѣ русской науки. Но затЬмъ г. Хдѣбниковъ, уклонившись отъ своей первоначальной спеціальности, издадъ большой томъ, подъ заглавіемъ «Право и государство >, уже ровно ничего не обѣщавшій. Еще одинъ шагъ, и г. Хдѣбниковъ сталъ почти ежемѣсячно ратовать на страиицахъ кіевскихъ <Университетскихъ извѣстій» противъ разнаго рода «измовъ». Много онъ ихъ побилъ и никто этого не замѣтидъ, даже сами побитые. Не буду и я ворошить эту груду нисаній, изданныхъ, кажется, недавно отдѣльной книгой. Остановлю вниманіе читателя только на новѣйшемъ, посдѣднемъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4