825 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКЕ 1879 г. 826 даже чрезвычайно полезными, ибо ничто лучше ихъ не окрыляетъ энергіи мысли. Если же вы напомните г. Маркову, что эти внѣшнія условія даютъ мѣсто « честному > мотиву литературной исключительности, то онъитутъ провозгласить нѣкоторое «однако», а именно: «Истина не можетъ быть отыскиваема цо законамъ практической дѣятельности партій. Партіи, дѣйствуя на выборахъ или при голосованіи, могутъ довольствоваться грубымъ практическимъ результатомъ, въ сознаніи, что этотъ пріобрѣтаемый результатъ самъ по себѣ есть дѣйствующая сила, которая будетъ работать далѣе по тому же пути... Но въ сужденіяхъ общественной мысли (?), при отыскиваніи истины, такія равнодѣйствующія являются ложью, искаженіемъ не только существа истины, но даже самой возможности напасть на истину... Мыслить можно только искренно, только полно, только во всѣхъ подробностяхъ; если же мы заранѣѳ говоримъ себѣ, что будемъ мыслить только такъ, а не ѳтакъ>... Ит. д,, и т. д., и т. д. Вы, наконецъ, махаете руками, чтобы остановить этотъ потокъ краснорѣчія, и объявляете г. Маркову: таблицу умпоженія мы сами знаемъ; знаемъ, что мыслить можно только искренно и полно; но мы знаемъ также, и вы знаете и даже пишете, что говорить искренно и полно не всегда возыожно. Это немаловажное обстоятельство создаетъ особыя условія, который рекомендуютъ и особый образъ не мышленія, а дѣйствія. Представимъ себѣ, что г. Марковъ по какимъ-нибудь чисто внѣшнимъ обстоятельствамъ не можетъ «искренно и полно» говорить о Полинезіи, а я могу. При такихъ обстоятельствахъ и я долженъ, въ спорѣ съ г. Марковымъ, молчать о Полинезіи, долженъ не только въ силу основныхъ требованій нравственности, а и въ видахъ «равновѣсія», въ видахъ, если хотите, «отыскиванія истины». Ибо, если я буду безпрепятственно болтать о Полинезіи, а г. Марковъ, имѣюшій на этотъ счетъ свои особыя и, можетъ быть, чрезвычайно важный и драгоцѣнныя мнѣнія, будетъ сидѣть съ зажатымъ ртомъ, то слушатель получитъ ьъ свое распоряженіе только мое, одностороннее, пи чѣмъ не уравновѣшенное сужденіе. Изъ всего этого слѣдуетъ, кажется, заключить, что хлѣбъ-соль, изображенная на аляповатой оберточной виньеткѣ «Русской Рѣчи», прообразуетъ отнюдь не «критическія бесѣды» г. Евгенія Маркова, а чтонибудь другое. Бесѣды же эти суть не болѣе, какъ пространная, ежемѣсячная повѣсть о томъ, какъ нѣкоторый рыцарь въ чрезвычайно ярко вычищенныхъ латахъ рубилъ. сѣкъ, кололъ и все не въ то мѣсто иопадалъ. Есть, однакоже, одно мѣсто, въ которое г. Евгеній Марковъ попадаетъ не безъ искусства и, во всякомъ случаѣ, съ большимъ постоянствомъ. Въ статьѣ о Гейне есть одна, чрезвычайно краснорѣчивая страница, которую я, впрочемъ, не смотря на ея ослѣпительную красоту, выписывать не буду, ибо скучно. Суть ея, насколько ее понимать можно^ состоитъ въ томъ, что поэты, любимцы музъ и Аполлона, полны любовью не къ тому или другому опредѣленному предмету, а вообще любовью; и что въ экстазѣ этой любви они провидятъ далекій, какъ еле брезжущая утренняя заря, но несомнѣнный въ будущемъ, а пока только духовному оку поэта зримый міръ всеобщей гармоніи и счастія. Вся эта страница представляетъ какъ бы одипъпламенный вздохъ, литературную истому по далекомъ, но прекрасномъ идеалѣ. Далекъ онъ, очень далекъ, однако, нѣчто отъ него уже имѣется па землѣ, и г. Марковъ, хотя и прозаикъ, знаетъ, что именно. Знаетъ и ни мало не скрываетъ, а прямо озаглавливаетъ одну изъ своихъ критическихъ бесѣдъ: «Буржуазные идеалы». Да, какъ тамъ это все въ далекомъ будущемъ устроится, про то только поэты настояще знаютъ: можетъ быть, тогда воскреснуть «тихія, простыл прелести крѣпостнато быта», а во ожиданіи, въ задатокъ, г. Марковъ рекомендуеть < буржуазные идеалы». Онъ очень сердить на нашу литературу за то, что для нея слова «буржуазные идеалы» чуть не бранныя. «Приступите, говорить онъ; —къ изображенію этого обезпеченнаго и сравнительно изящнаго быта, къ нсихологическимъ изображеніямь его болѣе сложныхъ и тонкихь типовъ; вашь романь или ваши разсказы будутъ сейчась же преслѣдуемы современными критиками, какъ праздное упражненіе на сантиментальныя темы, какъ послѣобѣденпое услажденіе богатыхъ барь, какъ вредоносное съ общественной точки зрѣнія, усыпляющее его (чью?) совѣсть «прекраснодушіе», по выраженію любимаго современнаго сатирика». Позволю себѣ замѣтить г. Маркову, что «прекраснодушіе» не изобрѣтено «любимымь современнымь сатирикомь», а естьтерминь русско-нѣмѳцкаго философскаго жаргона сороковыхь годовъ. И затѣмь ничего уже больше не позволю себѣ замѣтить г. Маркову по поводу его защиты буржуазныхъ идеаловь, ибо это матерія длинная, а замѣтки мои и безь того разрослись чрезъ мѣру. Ничего или почти ничего. По существу спорить не буду и сдѣлаю только два замѣчанія. іГ І гі
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4