I 823 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 824 НШіі К,/'^ ЯІІііі ' |[| і !||| «іі ■- і у.: '' г ! ! ЩІІ!; (•ГШг ет Іі; ■ ■чй'С |[І ІІ!'-!' М 1 : і?' т (I ■ . НК'й «В какая, дѣиствительно, въ литературѣ проявляется. Я говорю: «той доли, какая дѣйствительно существуетъ», потому что, вполнѣ соглашаясь съ г. Марковымъ относительно вреда исключительности въ принципѣ, я осмѣливаюсь утверждать, что при настоящемъ положеніи вещей наша литература обнару живаетъ ея еще слишкомъ мало. Я могъ бы привести не мало примѣровъ практическаго отвержѳнія <честнаго» мотива, указаннаго г. Марковымъ. Могъ бы привести примѣры, какъ «свои» своихъ обдаютъ завѣдомыми, позорными клеветами единственно по легкомыслію или по побужденіямъ дрянного личнаго самолюбія. Могъ бы привести и обратные примѣры, какъ свои раскрываютъ объятія чужимъ. Я думаю, что совершенно особая деликатность положенія русской журналистики обязываетъ ее, дѣйствительно, сплошь и рядомъ кривить душой, умалчивать о чрезвычайно важномъ и подчеркивать такое неважное, какъ, напримѣръ, г. Марковъ. Это печально, конечно, такъ печально, что одной этой печали достаточно для объясненія всей «литературной хандры». Не тому надо удивляться, что эта хандра есть, а опять-таки тому, что ея мало. Я не понимаю почему такъ весело, напримѣръ, г. Лейкину, не понимаю чему радуется г. Авсѣенко, изображая грасы русскихъ маркизовъ и виконтовъ, или г. Марковъ, рисуя обитателей «чернозомныхъ полей» и «берега моря». Для меня это такъ же дико, неделикатно, грубо, какъ жирный, раскатистый хохотъ или самодовольная усмѣшка на кладбищѣ. При нѣкоторой послѣдовательности самъ г. Марковъ долженъ бы былъ придти къ подобному же заключенію, да, собственно говоря, инстинктивно онъ и приходитъ къ нему окольнымъ путемъ, обвиняя всю литературу въ хандрѣ; значить, эти смѣшливые Лейкияы, эти жизнерадостные Авсѣенки и Марковы, эти брызжущіе весельемъ «Новыя Времена» —стоятъ внѣ литературы; значить, хандритъ все, что, по невыраженному мнѣнію самого г. Маркова, дѣйствительно достойно названія литературы. Можно поэтому думать, что таковы требованія жизни, той самой жизни, рыцаремъ которой выступаетъ г. Марковъ. И въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Можно и а ргіогі сообразить, что бываютъ такія обстоятельства, когда раздвигать ротъ до ушей и лосниться всей физіономіей значитъ обнаруживать отсутствіе пониманія и чувства, вялую, апатичную жизнь. Кто говоритъ! Постоянная «хандра» и жизяь съ оглядкой, какая ужъ это жизнь! Но дѣло въ томъ, что, по обстоятельствамъ времени и мѣста, она можетъ стать нравственно обязательною и нравственно высшею формою жизни Если кто въ этомъ сомнѣвается, тому я рекомендую прочитать слѣдующія выразительныя и исполненный здраваго смысла слова г. Маркова: <Въ обществахъ, не успѣвшихъ иди не умѣішихъ устроиться нормально, на литературу приходиться глядѣть совсѣмъ иначе, чѣмъ въ правильно устроенныхъ обществахъ. Она поневодѣ является тутъ, какъ протеста жизни, какъ стремденіе освѣтить упущенныя ею стороны; она, чуть не по самой задачѣ своей, по крайней мѣрѣ, по временныиъ и мѣстпымъ обстоятельствамъ своимъ, должна быть исключительною, преувеличенною въ своихъ требовапіяхъ, отрицательною, враждующею, бодѣзненною. Пока она только стучится въ двери и требуетъ себѣ мѣста, ея пріемы и настроеніе поневолѣ должны быть воинственны. Правила борьбы совсѣмъ другія, чѣмъ правила мирной, нормальной жизни». Ты сказадъ!.. Было бы однако большою ошибкою думать, что угря можно поймать за хвоста. Угорь рыба юркая, увертливая, и не только ее нельзя поймать за хвоста въ ея родной стихіи, но, говорятъ, она иногда даже изъ пирога уподзаетъ, будучи отпрепарирована по всѣмъ правиламъ кулинарнаго искусства. Высказавъ вышеприведенное мнѣніе о зависимости «застоя мысли» отъ внѣшнихъ условій, г. Марковъ прибавдяетъ нѣкотороѳ «однако», такое «однако», которое совершенно мѣняетъ дѣло. «Мы, говоритъ онъ: — хорошо знаемъ изъ опыта исторіи своего собствениаго народа, а также и народовъ, богаче насъ одаренныхъ, долѣе насъ жившихъ, что неблагопріятныя внѣшнія вдіянія далеко не всегда способны задавить искренность мысли, если только кдючъ ея бьетъ изъ глубины съ силою и постоянствомъ, безъ которыхъ невозможна борьба. Мы знаемъ напротивъ, что ничто такъ не окрыляетъ энѳргіи мысли, ничто не побуждаетъ ее такъ зорко охранять свою чистоту, какъ окружающія ее стѣсненія и опасности. Чѣмъ уже и бѣднѣе сфера дѣятельности, оставленная мысли, тѣмъ полнѣе должна стремиться мысль примѣнить къ этой сферѣ тѣ принципы глубокаго, всесторонняго, . свободнаго и безпристрастнаго изсдѣдованія, которые составляютъ неизмѣнныя условія мысли. Откуда все это «мы знаемъ», я, по крайней мѣрѣ, не знаю. Если неблагопріятныя внѣшнія условія иногда и «окрыляли» энергію мысли, то ужъ навѣрное никогда не гарантировали ей возможности всесторонней, свободной и безпристрастной работы. Надо имѣть очень разноцвѣтныя пѣтушьи перья на шлемѣ, чтобы сказать прямо и безъ прикрасъ: сіе бѣлое есть черное. Какъ бы то ни было, а внѣшнія условія, только что объявленныя «вредоносными», оказываются
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4