817 ЛИТЕР АТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1879 г. 818 помнить онъ, Прудонъ, который, не замыкаясь ни въ какую партію, одинаково относился къ нимъ всѣмъ. Въ такихъ случаяхъ обыкновенно на Прудона ссылаются (его г. Марковъ и дѣйствительно номинаетъ) и совсѣмъ напрасно ссылаются). Ибо Прудонъ есть, во-нервыхъ, Прудонъ, а г. Суворинъ всего только г. Суворинъ, а во-вторыхъ, Прудонъ всю свою жизнь былъ въ осяованіи вѣренъ одной идеѣ. въ шатаніяхъ не грѣшенъ и едва-ли даже не есть «скопецъ человѣчества>. Какъ бы то ни было, но у насъ г. Суворинъ, самъ нуждающейся въ руководительствѣ, единственно благодаря бойкости своего пера попалъ въ руководители. Это безконечно усложняетъ и затрудняетъ его ноложеніе, дѣлаетъ его даже глубоко -трагическимъ, если, разумѣется, вѣрить въ искренность г. Суворина. Я убѣжденъ, въ самомъ дѣлѣ, что, при условіи искренности, г. Суворинъ долженъ быть глубоко несчастнымъ человѣкомъ. Какъни-какъ, а вѣдь онъ учитель. Онъ скликаетъ къ себѣ толпу слушателей и, каково бы ни было отношеніе къ нему этихъ слушателей, а въ душѣ его не разъ и не два должны загораться стыдъ и скорбь. Для оправданія разныхъ противорѣчій часто ссылаются на примѣръ Вѣлинскаго, и г. Марковъ, конечно, тоже; при всей склонности понимать вещи на выворотъ, какъ ихъ никто не понимаетъ и какъ ихъ понимать нельзя, онъ въ то же время не упускаетъ ни одного случая повторить избитое общее мѣсто. Мудрено найти что-нибудь неудачнѣе и безсердечнѣе ссылки на Вѣлинскаго. Этотъ страстный человѣкъ, запутавшійся въ сѣтяхъ нѣмецкой философін, былъ истинный мученикъ. Припомните его собственный разсказъ, какъ нѣкто отказался отъ знакомства съ нимъ потому именно, что онъ написалъ «Бородинскую годовщину», и какъ Вѣлинскій, усдышавъ отказъ отъ знакомства, горячо пожалъ руку этому господину. Припомните разсказъ Панаева, какъ Вѣлинскій, увидавъ у него на столѣ книжку < Отечественных':, Записокъ», случайно развернутую на статьѣ о Менцелѣ, едва не упалъ въ нервномъ припадкѣ. И эти-то страшныя мученія, которыхъ однихъ было бы достаточно, чтобы предать проклятію всякія шатанія, эти мученія приводятся не какъ образчикъ того, чего слѣдуетъ избѣгать, а напротивъ, возводятся въ перлъ созданія, поднимаются на высоту принципа какогото несуразнаго <внутренняго равновѣсія» или какихъ то еще окизненныхъ слѣдовъ!» Право, мы переживаемъ совершенно безподобное время. Я думаю, во всей исторіи литературы нельзя найти попытокъ принциніальнаго оправданія ренегатства или тѣмъ паче простого шатанія изъ стороны въ сторону. Ренегатомъ можетъ быть негодяй, продавшій своего Бога за столько-то цѣлковыхъ, и тогда онъ просто негодяй, не подлежащій, разумѣется, никакой идеализаціи. Ренегатомъ можетъ быть и достойнѣйшій человѣкъ, искренно, и всѣмъ сердцемъ отдавшейся новой вѣрѣ, и тогда онъ несчастнѣйшій человѣкъ, тЬмъ болѣе несчастный, чѣмъ сильнѣе была его вѣра въ стараго бога. Чего-нибудь да стоятъ эти душевные надломы, и я, по крайней мѣрѣ, ни другу ни недругу не пожелаю переживать ихъ. Можно глубоко сочувствовать мученіямъ, испытываемымъ ренегатомъ, молено сочувствовать и смѣлости, съ которою человѣкъ отбрасываетъ отъ себя заблужденіе, разъ онъ убѣдился, что это дѣйствительно заблужденіе. Но надо совершенно взломать въ себѣ всякую логику и всякія требованія нравственности, чтобы рекомендовать ренегатство и шатаніе, ради самого ренегатства и шатанія. Если краска стыда заливаетъ лицо г. Суворина, когда ему попадаются на глаза его старый статьи; если онъ по временамъ испытываѳтъ хоть десятую долю тѣхъ мученій, какія переживалъ Вѣлинскій, вспоминая, что онъ всенародно проповѣдывалъ «гнусности» (собственное выраженіе Бѣлинскаго; а съ теперешней точки зрѣнія г. Суворина его, напримѣръ, письмо къ г. Каткову есть, конечно, гнусность), если, оглядываясь на свое прошлое и видя тамъ безконечную чехарду мыслей и чувствъ, г. Суворинъ ощущаетъ подступъ слезъкъ горлу, я ему глубоко сочувствую. Это, значитъ, хорошій, искренній человѣкъ, мнѣ жаль его, онъ имѣетъ всѣ права на сочувствіе. Но именно въ чехардѣ его мыслей и чувствъ видѣть еще какія-то особенныя права и притомъ чуть не права на титулъ великаго человѣка, это такая дикая мысль, которая только въ наше безподобное время и можетъ народиться. Самъ г. Суворинъ много скромнѣе. Онъ не чехардой своей хвастается, а только тѣмъ, что завелъ отдѣлъ «Среди газетъ и журналовъ». Это ему и зачтется нелицепріятнымъ судомъ потомства. Могутъ замѣтить, что стыдъ и слезы г. Суворина, вообще его личныя муки, при всей ихъ почтенности, не представляютъ чегонибудь важнаго въ смыслѣ общественномъ, и что нельзя же напримѣръ, мнѣ, исповѣдующему новый завѣтъ, отказаться отъ желанія обратить въ свою вѣру людей ветхозавѣтныхъ только потому, что это обращеніе горечью отзовется на ихъ личной жизни. Безъ сомнѣнія нельзя. Но дѣло совсѣмъ не въ этомъ. Для всякаго, а тѣмъ болѣе для писателя, человѣка по профессіи поучающаго, обязательно бросить заблужденіе, какъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4