63 сочинешя и. к. михайловскаго. 64 тему идеалу. Этотъ идеадъ давалъ намъ руководящую нить, а не наша краткая и ясная формула, которая сохраняла значеніѳ только реальнаго дна и, будучи истиною условною, играла лишь служебную, разъяснительную роль. Въ тѣхъ-же слуяаяхъ, когда, подъ вліяніемъ увлеченія или травли, эта истина получала для насъ характеръ безусловный, и мы стремились обратить ее прямо въ практическое правило, она была идоломъ; такъ какъ идеалъ-то нашъ все-таки не замиралъ и жили мы, и дѣйствовали иаперекоръ своему теоретическому положенію: мы лгали. Но точно также лгутъ и пришлые люди, когда говорятъ,. что ихъ образъ дѣйствій логически вытекаетъ изъ якобы реалистической формулы: человѣкъ есть рабъ обстоятельствъ. На дѣлѣ они изо всѣхъ силъ борятся съ обстоятельствами, пробиваясь къ какому-нибудь изъ вѣсомыхъ или невѣсомыхъ земныхъ благъ. Человѣкъ есть рабъ обстоятельствъ, но человѣкъ, какъ покорный рабъ, есть миеъ; его никто никогда не видалъ и не увидитъ. Это идодъ. Позволю себѣ привести выписку изъ одной моей полемической статьи, опуская, конечно, по возможности, ея полемическіе пріемы: «Я былъ еще очень молодъ, когда мнѣ довелось прочитать сочиненіе Дарвина о происхожденіи видовъ. Оно произвело на меня сильное впечатлѣніе, которое увеличивалось еще тѣмъ, что книгу Дарвина я ирочитадъ одновременно съ книгою Мишле «Ь'атоиг». Я не берусь вамъ передать тотъ глубокій внутренній разладъ, который поднялся при этомъ въ моемъ молодомъ существѣ. Мой юный умъ былъ порабощепъ строгою логикою Дарвина и массою выставленныхъ имъ фактовъ. Но моему юному сердцу былъ противенъ этотъ неумолимый законъ неустанной борьбы за каждую пядь земли, за каждый кусокъ хлѣба, за каждый глотокъ воды. Это шло совершенно въ разрѣзъ съ тѣми неопредѣленными, но чистыми и высокими идеалами, какіе волнуютъ «юность»... Мой юный умъ, вѣроятно въ качествѣ юнаго, былъ настолько смѣлъ и послѣдователенъ, что дотягивалъ страшную нитку до конца. Онъ рѣшилъ, что Дарвиново изслѣдованіе обязательно и для фактовъ общественной жизни, что оно узакониваетъ, какъ нѣчто ст-йгійно нензмѣняемое, все то, бороться съ чѣмъ представлялось мнѣ дотолѣ священною миссіей, долгомъ. Но тѣмъ сильнѣе протествовало юное сердце. И бывали минуты, когда я глубоко ненавидѣлъ великаго англійскаго натуралиста. А рядомъ съ нимъ стоялъ старикъ Мишле съ своимъ беззубымъ шамканьемъ о любви, приторный, расилывающійся, безсильный. И отъ этого сопоставленія становилось на душѣ еще тяжелѣе: на одной сторонѣ, на той, къ которой лежитъ душа, —безсиліе мысли и паточная реторика, а на противоположной—всепокоряющая сила знанія и логики»... Я думаю, что огромному большинству образованныхъ русскихъ людей, которымъ теперь 25—35 лѣтъ, очень знакомо описанное мною душевное настроеніе, хотя оно могло быть вызвано, разумѣется, очень различными явленіями жизни, науки и литературы. Я думаю, что именно этотъ глубокій душевный разладъ выраженъ въ словахъ, вложенныхъ г. Тургеневымъ въ уста Базарову, когда послѣдній слѣдитъ за муравьемъ, который тащитъ муху; «тащи ее, братъ, тащи! Не смотри, что она упирается, пользуйся тѣмъ, что ты, въ качествѣ животнаго, имѣешь право не признавать чувства состраданія>. Какъ, въ самомъдѣлѣ, быть съ состраданіемъ, которое живетъвомнѣ и жжетъ мнѣ душу, но которое въ то же время не соотвѣтствуетъ моимъ понятіямъ о < естественности> и если еще вдобавокъ я, напуганный и возмущенный всякими сверхъестествѳнностями и неестественностями, питаю къ «естественности» особенное уваженіе? Всѣ эти затрудненія, стоившія намъ такой сильной ломки, разрѣшаются совершенно просто, если мы примемъ, что всѣ процессывъ мірѣ «естественно» раздѣляются для человѣка на двѣ группы: во-первыхъ, процессы, въ которыхъ его воля не участвуетъ, во-вторыхъ, процессы, проходящіе черезъ его волю, какъ черезъ одну изъ инстанцій. Какъ бы ни казалось намъ такое дѣленіе непропорціональнымъ, но оно для насъ неизбѣжно. Единственный общій знаменатель, къ которому могутъ быть правомѣрно приведены всѣ процессы, есть человѣкъ, т.-е. существо, ограниченное извѣстными иредѣлами, обладающее опредѣленною суммою силъ и способностей, оцѣнивающее вещи подъ тяжестью условій своей организаціи. Нормальное выполненіе этихъ граиицъ, т.-е. равномѣрное развитіе всѣхъ силъ и способностей, дарованныхъ природою человѣку, —таковъ нашъ единственно возможный, конечный идеадъ. Все, что сворачиваетъ съ дороги къ этому идеалу, ведетъ только къ идолопоклонству, къ разладу между теоретическими положеніями и практической жизнью, разладу, который на лучшихъ изъ идолопоклонниковъ часто отражается глубокими мученіями. Обнимая всѣ процессы міра, со включѳніемъ тѣхъ, въ которыхъ мы играемъ активную роль, единымъ припципомъ естественности, мы удовлетворяемъ теоретической потребности обобщенія (которая, можетъ быть, удовлетворена иинымъ иринциномъ), но вяжемъ себѣ руки и ноги въ практическомъ отношеніи. Всѣ процессы
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4